я от крови, вскакивала у него
на губах, разве я потерялся? Нет, хотя вся грудь у него в упор была
разнесена волчьей дробью и было видно легкое, и мясо груди висело клоками,
разве я потерялся? И через полтора месяца он ушел у меня из больницы живой.
В университете я не удостоился ни разу подержать в руках акушерские щипцы,
а здесь, правда, дрожа, наложил их в одну минуту. Не скрою того, что
младенца я получил странного: половина его головы была раздувшаяся,
сине-багровая, безглазая. Я похолодел. Смутно выслушал утешающие слова
Пелагеи Ивановны:
- Ничего, доктор, это вы ему на глаз наложили одну ложку.
Я трясся два дня, но через два дня голова пришла в норму.
Какие я раны зашивал. Какие видел гнойные плевриты и взламывал при них
ребра, какие пневмонии, тифы, раки, сифилис, грыжи (и вправлял), геморрои,
саркомы.
Вдохновенно я развернул амбулаторную книгу и час считал. И сосчитал. За
год, вот до этого вечернего часа, я принял 15613 больных. Стационарных у
меня было 200, а умерло только шесть.
Я закрыл книгу и поплелся спать. Я, юбиляр двадцати четырех лет, лежал в
постели и, засыпая, думал о том, что мой опыт теперь громаден. Чего мне
бояться? Нечего. Я таскал горох из ушей мальчишек, я резал, резал, резал...
Рука моя мужественна, не дрожит. Я видел всякие каверзы и научился понимать
такие бабьи речи, которых никто не поймет. Я в них разбираюсь, как Шерлок
Холмс в таинственных документах... Сон все ближе...
- Я, - пробурчал я, засыпая, - я положительно не представляю себе, чтобы
мне привезли случай, который бы мог меня поставить в тупик... может быть,
там, в столице, и скажут, что это фельдшеризм... пусть... им хорошо... в
клиниках, в университетах... в рентгеновских кабинетах... я же здесь...
всё... и крестьяне не могут жить без меня... Как я раньше дрожал при стуке
в дверь, как корчился мысленно от страха... А теперь...
- Когда же это случилось?
- С неделю, батюшка, с неделю, милый... Выперло...
И баба захныкала.
Смотрело серенькое октябрьское утро первого дня моего второго года. Вчера я
вечером гордился и хвастался, засыпая, а сегодня утром стоял в халате и
растерянно вглядывался . . .
Годовалого мальчишку она держала на руках, как полено, и у мальчишки этого
левого глаза не было. Вместо глаза из растянутых, истонченных век выпирал
шар желтого цвета величиной с небольшое яблоко. Мальчишка страдальчески
кричал и бился, баба хныкала. И вот я потерялся.
Я заходил со всех сторон. Демьян Лукич и акушерка стояли сзади меня. Они
молчали, ничего такого они никогда не видели.
Что это такое... Мозговая грыжа... Гм... он живет... Саркома... Гм...
мягковата... Какая-то невиданная, жуткая опухоль... Откуда же она
развилась... Из бывшего глаза... А может быть, его никогда и не было... Во
всяком случае, сейчас нет...
- Вот что, - вдохновенно сказал я, - нужно будет вырезать эту штуку...
И тут же я представил себе, как я надсеку веко, разведу в стороны и...
И что... Дальше-то что? Может, это действительно из мозга... Фу, черт...
Мягковато... На мозг похоже...
- Что резать? - спросила баба, бледнея. - На глазу резать? Нету моего
согласия.
И она в ужасе стала заворачивать младенца в тряпки.
- Никакого глаза у него нету, - категорически ответил я, - ты гляди, где ж
ему быть. У твоего младенца странная опухоль...
- Капелек дайте, - говорила баба в ужасе.
- Да что ты, смеешься? Каких таких капелек? Никакие капельки тут не
помогут!
- Что же ему, без глаза, что
на губах, разве я потерялся? Нет, хотя вся грудь у него в упор была
разнесена волчьей дробью и было видно легкое, и мясо груди висело клоками,
разве я потерялся? И через полтора месяца он ушел у меня из больницы живой.
В университете я не удостоился ни разу подержать в руках акушерские щипцы,
а здесь, правда, дрожа, наложил их в одну минуту. Не скрою того, что
младенца я получил странного: половина его головы была раздувшаяся,
сине-багровая, безглазая. Я похолодел. Смутно выслушал утешающие слова
Пелагеи Ивановны:
- Ничего, доктор, это вы ему на глаз наложили одну ложку.
Я трясся два дня, но через два дня голова пришла в норму.
Какие я раны зашивал. Какие видел гнойные плевриты и взламывал при них
ребра, какие пневмонии, тифы, раки, сифилис, грыжи (и вправлял), геморрои,
саркомы.
Вдохновенно я развернул амбулаторную книгу и час считал. И сосчитал. За
год, вот до этого вечернего часа, я принял 15613 больных. Стационарных у
меня было 200, а умерло только шесть.
Я закрыл книгу и поплелся спать. Я, юбиляр двадцати четырех лет, лежал в
постели и, засыпая, думал о том, что мой опыт теперь громаден. Чего мне
бояться? Нечего. Я таскал горох из ушей мальчишек, я резал, резал, резал...
Рука моя мужественна, не дрожит. Я видел всякие каверзы и научился понимать
такие бабьи речи, которых никто не поймет. Я в них разбираюсь, как Шерлок
Холмс в таинственных документах... Сон все ближе...
- Я, - пробурчал я, засыпая, - я положительно не представляю себе, чтобы
мне привезли случай, который бы мог меня поставить в тупик... может быть,
там, в столице, и скажут, что это фельдшеризм... пусть... им хорошо... в
клиниках, в университетах... в рентгеновских кабинетах... я же здесь...
всё... и крестьяне не могут жить без меня... Как я раньше дрожал при стуке
в дверь, как корчился мысленно от страха... А теперь...
- Когда же это случилось?
- С неделю, батюшка, с неделю, милый... Выперло...
И баба захныкала.
Смотрело серенькое октябрьское утро первого дня моего второго года. Вчера я
вечером гордился и хвастался, засыпая, а сегодня утром стоял в халате и
растерянно вглядывался . . .
Годовалого мальчишку она держала на руках, как полено, и у мальчишки этого
левого глаза не было. Вместо глаза из растянутых, истонченных век выпирал
шар желтого цвета величиной с небольшое яблоко. Мальчишка страдальчески
кричал и бился, баба хныкала. И вот я потерялся.
Я заходил со всех сторон. Демьян Лукич и акушерка стояли сзади меня. Они
молчали, ничего такого они никогда не видели.
Что это такое... Мозговая грыжа... Гм... он живет... Саркома... Гм...
мягковата... Какая-то невиданная, жуткая опухоль... Откуда же она
развилась... Из бывшего глаза... А может быть, его никогда и не было... Во
всяком случае, сейчас нет...
- Вот что, - вдохновенно сказал я, - нужно будет вырезать эту штуку...
И тут же я представил себе, как я надсеку веко, разведу в стороны и...
И что... Дальше-то что? Может, это действительно из мозга... Фу, черт...
Мягковато... На мозг похоже...
- Что резать? - спросила баба, бледнея. - На глазу резать? Нету моего
согласия.
И она в ужасе стала заворачивать младенца в тряпки.
- Никакого глаза у него нету, - категорически ответил я, - ты гляди, где ж
ему быть. У твоего младенца странная опухоль...
- Капелек дайте, - говорила баба в ужасе.
- Да что ты, смеешься? Каких таких капелек? Никакие капельки тут не
помогут!
- Что же ему, без глаза, что