ется на всю жизнь, как останутся мои воспоминания. Я в зеркале их
вижу, они бегут буйной чередой. Позвольте, когда еще я трясся при мысли о
своем дипломе, о том, что какой-то фантастический суд будет меня судить и
грозные судьи будут спрашивать:
А где солдатская челюсть? Отвечай, злодей, окончивший университет!
Как не помнить! Дело было в том, что хотя на свете и существует фельдшер
Демьян Лукич, который рвет зубы так же ловко, как плотник - ржавые гвозди
из старых шалевок, но такт и чувство собственного достоинства подсказали
мне на первых же шагах моих в Мурьевской больнице, что зубы нужно выучиться
рвать и самому. Демьян Лукич может и отлучиться или заболеть, а акушерки у
нас все могут, кроме одного: зубов они, извините, не рвут, не их дело.
Стало быть... Я помню прекрасно румяную, но исстрадавшуюся физиономию
передо мной на табурете. Это был солдат, вернувшийся в числе прочих с
развалившегося фронта после революции. Отлично помню и здоровеннейший,
прочно засевший в челюсти крепкий зуб с дуплом. Щурясь с мудрым выражением
и озабоченно покрякивая, я наложил щипцы на зуб, причем, однако, мне
отчетливо вспомнился всем известный рассказ Чехова о том, как дьячку рвали
зуб. И тут мне впервые показалось, что рассказ этот нисколько не смешон.
Во рту громко хрустнуло, и солдат коротко взвыл: - Ого-о!
После этого под рукой сопротивление прекратилось, и щипцы выскочили изо рта
с зажатым окровавленным и белым предметом в них. Тут у меня екнуло сердце,
потому что предмет это превосходил по объему всякий зуб, хотя бы даже и
солдатский коренной. Вначале я ничего не понял, но потом чуть не зарыдал: в
щипцах, правда, торчал и зуб с длиннейшими корнями, но на зубе висел
огромный кусок ярко-белой неровной кости.
Я сломал ему челюсть - подумал я, и ноги мои подкосились. Благословляя
судьбу за то, что ни фельдшера, ни акушерок нет возле меня, я воровским
движением завернул плод моей лихой работы в марлю и спрятал в карман.
Солдат качался на табурете, вцепившись одной рукой в ножку акушерского
кресла, а другою - в ножку табурета, и выпученными, совершенно ошалевшими
глазами смотрел на меня. Я растерянно ткнул ему стакан с раствором
марганцевокислого калия и велел:
- Полощи.
Это был глупый поступок. Он набрал в рот раствор, а когда выпустил его в
чашку, тот вытек, смешавшись с алою солдатской кровью, по дороге
превращаясь в густую жидкость невиданного цвета. Затем кровь хлынула изо
рта солдата так, что я замер. Если бы я полоснул беднягу бритвой по горлу,
вряд ли она текла бы сильнее. Отставив стакан с калием, я набрасывался на
солдата с комками марли и забивал зияющую в челюсти дыру. Марля мгновенно
становилась алой, и, вынимая ее, я с ужасом видел, что в дыру эту можно
свободно поместить больших размеров сливу ренглот.
Отделал я солдата на славу, - отчаянно думал я и таскал длинные полосы
марли из банки. Наконец кровь утихла, и я вымазал яму в челюсти йодом.
- Часа три не ешь ничего, - дрожащим голосом сказал я своему пациенту.
- Покорнейше вас благодарю, - отозвался солдат, с некоторым изумлением
глядя в чашку, полную его крови.
- Ты, дружок, - жалким голосом сказал я, - ты вот чего... ты заезжай
завтра или послезавтра показаться мне. Мне... видишь ли... нужно будет
посмотреть... У тебя рядом еще зуб подозрительный... Хорошо?
- Благодарим покорнейше, - ответил солдат хмуро и удалился, держась за
щеку, а я бросился в приемную и сидел там некоторое время, охватив голову
руками и
вижу, они бегут буйной чередой. Позвольте, когда еще я трясся при мысли о
своем дипломе, о том, что какой-то фантастический суд будет меня судить и
грозные судьи будут спрашивать:
А где солдатская челюсть? Отвечай, злодей, окончивший университет!
Как не помнить! Дело было в том, что хотя на свете и существует фельдшер
Демьян Лукич, который рвет зубы так же ловко, как плотник - ржавые гвозди
из старых шалевок, но такт и чувство собственного достоинства подсказали
мне на первых же шагах моих в Мурьевской больнице, что зубы нужно выучиться
рвать и самому. Демьян Лукич может и отлучиться или заболеть, а акушерки у
нас все могут, кроме одного: зубов они, извините, не рвут, не их дело.
Стало быть... Я помню прекрасно румяную, но исстрадавшуюся физиономию
передо мной на табурете. Это был солдат, вернувшийся в числе прочих с
развалившегося фронта после революции. Отлично помню и здоровеннейший,
прочно засевший в челюсти крепкий зуб с дуплом. Щурясь с мудрым выражением
и озабоченно покрякивая, я наложил щипцы на зуб, причем, однако, мне
отчетливо вспомнился всем известный рассказ Чехова о том, как дьячку рвали
зуб. И тут мне впервые показалось, что рассказ этот нисколько не смешон.
Во рту громко хрустнуло, и солдат коротко взвыл: - Ого-о!
После этого под рукой сопротивление прекратилось, и щипцы выскочили изо рта
с зажатым окровавленным и белым предметом в них. Тут у меня екнуло сердце,
потому что предмет это превосходил по объему всякий зуб, хотя бы даже и
солдатский коренной. Вначале я ничего не понял, но потом чуть не зарыдал: в
щипцах, правда, торчал и зуб с длиннейшими корнями, но на зубе висел
огромный кусок ярко-белой неровной кости.
Я сломал ему челюсть - подумал я, и ноги мои подкосились. Благословляя
судьбу за то, что ни фельдшера, ни акушерок нет возле меня, я воровским
движением завернул плод моей лихой работы в марлю и спрятал в карман.
Солдат качался на табурете, вцепившись одной рукой в ножку акушерского
кресла, а другою - в ножку табурета, и выпученными, совершенно ошалевшими
глазами смотрел на меня. Я растерянно ткнул ему стакан с раствором
марганцевокислого калия и велел:
- Полощи.
Это был глупый поступок. Он набрал в рот раствор, а когда выпустил его в
чашку, тот вытек, смешавшись с алою солдатской кровью, по дороге
превращаясь в густую жидкость невиданного цвета. Затем кровь хлынула изо
рта солдата так, что я замер. Если бы я полоснул беднягу бритвой по горлу,
вряд ли она текла бы сильнее. Отставив стакан с калием, я набрасывался на
солдата с комками марли и забивал зияющую в челюсти дыру. Марля мгновенно
становилась алой, и, вынимая ее, я с ужасом видел, что в дыру эту можно
свободно поместить больших размеров сливу ренглот.
Отделал я солдата на славу, - отчаянно думал я и таскал длинные полосы
марли из банки. Наконец кровь утихла, и я вымазал яму в челюсти йодом.
- Часа три не ешь ничего, - дрожащим голосом сказал я своему пациенту.
- Покорнейше вас благодарю, - отозвался солдат, с некоторым изумлением
глядя в чашку, полную его крови.
- Ты, дружок, - жалким голосом сказал я, - ты вот чего... ты заезжай
завтра или послезавтра показаться мне. Мне... видишь ли... нужно будет
посмотреть... У тебя рядом еще зуб подозрительный... Хорошо?
- Благодарим покорнейше, - ответил солдат хмуро и удалился, держась за
щеку, а я бросился в приемную и сидел там некоторое время, охватив голову
руками и