лизны, которая граничит с воздухом,
то заряд ляжет высоко, и случается иногда (случалось и со мною), что дробь
выдерет белый пух и осыплет им полукруг около логова, а заяц Убежит.
Впрочем, опытные охотники знают этот секрет, берут на цель пониже, под самую
белизну; кучным зарядом вскинет убитого зайца вверх, и в меру, на чистом
месте, промаха никогда не будет. Прибавьте ко всему, мною сказанному, что,
подозрив издалека нечто белое, подходишь с сомнением, высматриваешь; то
убеждаешься, что это заяц, то покажется, что совсем не заяц, а какая-то
белая кость; иногда вся белизна пропадет из глаз, потому что на ходу угол
зрения охотника, заслоняемый и пересекаемый разными предметами, изменяется
беспрестанно; наконец, уверившись совершенно, что это заяц, очень редко
будешь иметь терпение подойти к нему близко; все кажется, что как-нибудь
зашумишь, испугаешь зайца, что он сейчас вскочит и уйдет, и охотник,
особенно горячий, всегда выстрелит на дальную меру... Вот причины многих
промахов, вот отчего эта стрельба горячит охотников и за что они ее любят.
В долгую, мокрую, безморозную осень, в плодородный на зайцев год,
стрельба в узерк бывает очень добычлива: мне самому случалось убивать в одно
поле до двадцати четырех зайцев... это целый воз. В постоянно дождливую
погоду капель с деревьев выгоняет беляков в опушки леса и даже в чистые
поля. Я помню не одну такую осень; бывало, подъедешь к небольшому отъемному
острову или лесному отрогу - и около него, даже по озимям, везде виднеются
беловатые пятна: это зайцы. В одну такую осень, именно в 1816 году, октября
28-го, мне случилось убить диковинной величины беляка. Он напугал меня не на
шутку: ходя по лесу в серый туманный день, я убил уже много зайцев и
развесил их по сучьям, чтобы собрать после, вместе с другим охотником; от
наступающих сумерек становилось темно; вдруг вижу я огромное подобие белого
зайца, сидящего на корточках, в воздухе, как мне показалось, на аршин от
земли. Охотники несколько суеверны, и я не хочу запираться, что сначала
сильно испугался; долго стоял на одном месте и думал, что мне померещилось,
что обман исчезнет. Наконец, я успокоился, ободрился и разглядел, что
огромный беляк сидел не на воздухе, а на толстом липовом пеньке, что зайцы
делают нередко. Он сидел несколько боком ко мне, шевелил ушами и передними
лапками, прислушивался к шуму и, по-видимому, меня не замечал; расстояние
было недалекое, оба ствола моего ружья заряжены крупной гусиной дробью, я
собрался с духом, приложился, выстрелил - заяц необычайно пронзительно и
жалобно закричал и повалился, как сноп, на землю... Я убежал, отыскал моего
товарища и вместе с ним и кучером пришел на то место, где выстрелил в
диковинного беляка: убитый наповал, он лежал у пенька, и в самом деле - это
было чудо! По крайней мере в полтора раза, если не вдвое, был он больше
самого матерого русака! По всему его телу, под кожей, находились какие-то
шишки, а на скулах, также под кожей, лежали твердые, мясистые желваки, чуть
не в кулак величиною. Я долго сберегал этого зайца и показывал охотникам, но
мяса такого урода никто есть не стал. Один крестьянин, стрелок, объяснял
мне, что это заячий князек и что он появляется лет через сто. Очень досадно,
что я не сделал чучелы, даже не взвесил и не смерил этого диковинного зайца,
в котором излишество животной
то заряд ляжет высоко, и случается иногда (случалось и со мною), что дробь
выдерет белый пух и осыплет им полукруг около логова, а заяц Убежит.
Впрочем, опытные охотники знают этот секрет, берут на цель пониже, под самую
белизну; кучным зарядом вскинет убитого зайца вверх, и в меру, на чистом
месте, промаха никогда не будет. Прибавьте ко всему, мною сказанному, что,
подозрив издалека нечто белое, подходишь с сомнением, высматриваешь; то
убеждаешься, что это заяц, то покажется, что совсем не заяц, а какая-то
белая кость; иногда вся белизна пропадет из глаз, потому что на ходу угол
зрения охотника, заслоняемый и пересекаемый разными предметами, изменяется
беспрестанно; наконец, уверившись совершенно, что это заяц, очень редко
будешь иметь терпение подойти к нему близко; все кажется, что как-нибудь
зашумишь, испугаешь зайца, что он сейчас вскочит и уйдет, и охотник,
особенно горячий, всегда выстрелит на дальную меру... Вот причины многих
промахов, вот отчего эта стрельба горячит охотников и за что они ее любят.
В долгую, мокрую, безморозную осень, в плодородный на зайцев год,
стрельба в узерк бывает очень добычлива: мне самому случалось убивать в одно
поле до двадцати четырех зайцев... это целый воз. В постоянно дождливую
погоду капель с деревьев выгоняет беляков в опушки леса и даже в чистые
поля. Я помню не одну такую осень; бывало, подъедешь к небольшому отъемному
острову или лесному отрогу - и около него, даже по озимям, везде виднеются
беловатые пятна: это зайцы. В одну такую осень, именно в 1816 году, октября
28-го, мне случилось убить диковинной величины беляка. Он напугал меня не на
шутку: ходя по лесу в серый туманный день, я убил уже много зайцев и
развесил их по сучьям, чтобы собрать после, вместе с другим охотником; от
наступающих сумерек становилось темно; вдруг вижу я огромное подобие белого
зайца, сидящего на корточках, в воздухе, как мне показалось, на аршин от
земли. Охотники несколько суеверны, и я не хочу запираться, что сначала
сильно испугался; долго стоял на одном месте и думал, что мне померещилось,
что обман исчезнет. Наконец, я успокоился, ободрился и разглядел, что
огромный беляк сидел не на воздухе, а на толстом липовом пеньке, что зайцы
делают нередко. Он сидел несколько боком ко мне, шевелил ушами и передними
лапками, прислушивался к шуму и, по-видимому, меня не замечал; расстояние
было недалекое, оба ствола моего ружья заряжены крупной гусиной дробью, я
собрался с духом, приложился, выстрелил - заяц необычайно пронзительно и
жалобно закричал и повалился, как сноп, на землю... Я убежал, отыскал моего
товарища и вместе с ним и кучером пришел на то место, где выстрелил в
диковинного беляка: убитый наповал, он лежал у пенька, и в самом деле - это
было чудо! По крайней мере в полтора раза, если не вдвое, был он больше
самого матерого русака! По всему его телу, под кожей, находились какие-то
шишки, а на скулах, также под кожей, лежали твердые, мясистые желваки, чуть
не в кулак величиною. Я долго сберегал этого зайца и показывал охотникам, но
мяса такого урода никто есть не стал. Один крестьянин, стрелок, объяснял
мне, что это заячий князек и что он появляется лет через сто. Очень досадно,
что я не сделал чучелы, даже не взвесил и не смерил этого диковинного зайца,
в котором излишество животной