чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану
Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым
видом.
Все это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам еще, за
секунду, не знал, что пойдет потчевать бабенку.
"Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им
всегда говорил", самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из
косушки; хотя вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного
даже бросилось в голову.
"Je suis malade tout а fait, mais се n'est pas trop mauvais d'кtre
malade".
- He пожелаете ли приобрести? - раздался подле него тихий женский
голос.
Он поднял глаза и к удивлению увидел пред собою одну даму - une dame et
elle en avait l'air - лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую
по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах. В
лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану
Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в избу, в которой оставались
ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Трофимович,
- между прочим портфель, на который, он помнил это, войдя посмотрел с
любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка она
вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на
переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.
- Eh... mais je crois que c'est l'Evangile; с величайшим
удовольствием... А, я теперь понимаю... Vous кtes ce qu'on appelle
книгоноша; я читал неоднократно... Полтинник?
- По тридцати пяти копеек, - ответила книгоноша.
- С величайшим удовольствием. Je n'ai rien contre l'Evangile, et... Я
давно уже хотел перечитать...
У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере
лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь
по Ренановой книге Vie de Jesus. Так как у него мелочи не было, то он и
вытащил свои четыре десятирублевые билета - все что у него было. Хозяйка
взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу
набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о
нем говорят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с
коровой, так как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про
Шпигулинских.
"Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо
всем говорил", подумалось что-то Степану Трофимовичу.
- Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял
совсем!.. Али не признали? - воскликнул один пожилой малый, с виду в роде
старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным
воротником.
Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.
- Извините, - пробормотал он, - я вас не совсем припоминаю...
- Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного
господина Гаганова на службе состоял, и вас, сударь, сколько раз с Варварой
Петровной у покойницы Авдотьи Сергеевны видывал. Я к вам от нее с книжками
хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил...
- Ах, да, помню тебя, Анисим, - улыбнулся Степан Трофимович. - Ты здесь
и живешь?
- А подле Спасова-с, в В-м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны,
сестрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнит