и вовсе вам не сейчас принесли. Вы сами это сочинили
с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера для скандалу. Последний стих
непременно ваш, про пономаря тоже. Почему он вышел во фраке? Значит, вы его
и читать готовили, если б он не напился пьян?
Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня.
- Вам-то что за дело? - спросил он вдруг с странным спокойствием.
- Как что? Вы тоже носите этот бант... Где Петр Степанович?
- Не знаю; здесь где-нибудь; а что?
- А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто заговор против Юлии
Михайловны, чтоб оскандалить день...
Липутин опять искоса посмотрел на меня:
- Да вам-то что? - ухмыльнулся он, пожал плечами и отошел в сторону.
Меня как бы обдало. Все мои подозрения оправдывались. А я-то еще
надеялся, что ошибаюсь! Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со
Степаном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом, примеривал разные улыбки
и беспрерывно справлялся с бумажкой, на которой у него были сделаны отметки.
Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он
уже был не в состоянии. Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той
надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от убеждения в
"окруженности" и во всеобщей к ней "фанатической преданности". Она бы мне не
поверила и сочла духовидцем. Да и чем она могла помочь? "Э, подумал я, да
ведь и в самом деле мне-то что за дело, сниму бант и уйду домой, когда
начнется". Я так и произнес "когда начнется", я это помню.
Но надо было идти слушать Кармазинова. Оглянувшись в последний раз за
кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и
даже женщин, выходят и уходят. Эти "за кулисы" было довольно узкое
пространство, отгороженное от публики наглухо занавесью и сообщавшееся сзади
через корридор с другими комнатами. Тут наши читавшие ожидали своей очереди.
Но меня особенно поразил в это мгновение следующий после Степана Трофимовича
лектор. Это был тоже какой-то в роде профессора (я и теперь не знаю в
точности кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то заведения после
какой-то студенческой истории и заехавший зачем-то в наш город всего только
несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии Михайловне, и она приняла
его с благоговением. Я знаю теперь, что он был у ней всего только на одном
вечере до чтения, весь тот вечер промолчал, двусмысленно улыбался шуткам и
тону компании, окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел впечатление
неприятное надменным и в то же время до пугливости обидчивым своим видом.
Это сама Юлия Михайловна его завербовала читать. Теперь он ходил из угла в
угол и тоже, как и Степан Трофимович, шептал про себя, но смотрел в землю, а
не в зеркало. Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно улыбался. Ясно, что
и с ним тоже нельзя было говорить. Ростом он был мал, лет сорока на вид,
лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее
было, что он с каждым поворотом подымал вверх свой правый кулак, мотал им в
воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах
какого-то сопротивника. Этот фокус проделывал он поминутно. Мне стало жутко.
Поскорее побежал я слушать Кармазинова.
III.
В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю заранее: я преклоняюсь
пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих
славных
с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера для скандалу. Последний стих
непременно ваш, про пономаря тоже. Почему он вышел во фраке? Значит, вы его
и читать готовили, если б он не напился пьян?
Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня.
- Вам-то что за дело? - спросил он вдруг с странным спокойствием.
- Как что? Вы тоже носите этот бант... Где Петр Степанович?
- Не знаю; здесь где-нибудь; а что?
- А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто заговор против Юлии
Михайловны, чтоб оскандалить день...
Липутин опять искоса посмотрел на меня:
- Да вам-то что? - ухмыльнулся он, пожал плечами и отошел в сторону.
Меня как бы обдало. Все мои подозрения оправдывались. А я-то еще
надеялся, что ошибаюсь! Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со
Степаном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом, примеривал разные улыбки
и беспрерывно справлялся с бумажкой, на которой у него были сделаны отметки.
Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он
уже был не в состоянии. Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той
надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от убеждения в
"окруженности" и во всеобщей к ней "фанатической преданности". Она бы мне не
поверила и сочла духовидцем. Да и чем она могла помочь? "Э, подумал я, да
ведь и в самом деле мне-то что за дело, сниму бант и уйду домой, когда
начнется". Я так и произнес "когда начнется", я это помню.
Но надо было идти слушать Кармазинова. Оглянувшись в последний раз за
кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и
даже женщин, выходят и уходят. Эти "за кулисы" было довольно узкое
пространство, отгороженное от публики наглухо занавесью и сообщавшееся сзади
через корридор с другими комнатами. Тут наши читавшие ожидали своей очереди.
Но меня особенно поразил в это мгновение следующий после Степана Трофимовича
лектор. Это был тоже какой-то в роде профессора (я и теперь не знаю в
точности кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то заведения после
какой-то студенческой истории и заехавший зачем-то в наш город всего только
несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии Михайловне, и она приняла
его с благоговением. Я знаю теперь, что он был у ней всего только на одном
вечере до чтения, весь тот вечер промолчал, двусмысленно улыбался шуткам и
тону компании, окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел впечатление
неприятное надменным и в то же время до пугливости обидчивым своим видом.
Это сама Юлия Михайловна его завербовала читать. Теперь он ходил из угла в
угол и тоже, как и Степан Трофимович, шептал про себя, но смотрел в землю, а
не в зеркало. Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно улыбался. Ясно, что
и с ним тоже нельзя было говорить. Ростом он был мал, лет сорока на вид,
лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее
было, что он с каждым поворотом подымал вверх свой правый кулак, мотал им в
воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах
какого-то сопротивника. Этот фокус проделывал он поминутно. Мне стало жутко.
Поскорее побежал я слушать Кармазинова.
III.
В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю заранее: я преклоняюсь
пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих
славных