лучшей части
публики начался нелепый шепот о том, что праздника пожалуй и в самом деле не
будет, что сам Лембке пожалуй и в самом деле так нездоров, и пр., и пр. Но
слава богу Лембке наконец явились: он вел ее под руку; я признаюсь, и сам
ужасно опасался за их появление. Но басни, стало быть, падали, и правда
брала свое. Публика как будто отдохнула. Сам Лембке, казалось, был в полном
здоровьи, как, помню, заключили и все, потому что можно представить, сколько
на него обратилось взглядов. Замечу для характеристики, что и вообще очень
мало было таких из нашего высшего общества, которые предполагали, что Лембке
чем-нибудь таким нездоров; деяния же его находили совершенно нормальными и
даже так, что вчерашнюю утрешнюю историю на площади приняли с одобрением.
"Так-то бы и сначала, - говорили сановники. - А то приедут филантропами, а
кончат все тем же, не замечая, что оно для самой филантропии необходимо", -
так по крайней мере рас" судили в клубе. Осуждали только, что он при этом
погорячился:-"Это надо бы хладнокровнее, ну да человек внове", говорили
знатоки. С такою же жадностью все взоры обратились и к Юлии Михайловне.
Конечно никто не в праве требовать от меня как от рассказчика слишком точных
подробностей касательно одного пункта: тут тайна, тут женщина; но я знаю
только одно: в вечеру вчерашнего дня она вошла в кабинет Андрея Антоновича и
пробыла с ним гораздо позже полуночи. Андрей Антонович был прощен и утешен.
Супруги согласились во всем, все было забыто, и когда, в конце объяснения,
фон-Лембке все-таки стал на колени, с ужасом вспоминая о главном
заключительном эпизоде запрошлой ночи, то прелестная ручка, а за нею и уста
супруги заградили пламенные излияния покаянных речей рыцарски деликатного,
но ослабленного умилением человека. Все видели на лице ее счастье. Она шла с
открытым видом и в великолепном костюме. Казалось, она была на верху
желаний; праздник - цель и венец ее политики - был осуществлен. Проходя до
своих мест, пред самою эстрадой, оба Лембке раскланивались и отвечали на
поклоны. Они тотчас же были окружены. Предводительша встала им навстречу...
Но тут случилось одно скверное недоразумение: оркестр ни с того ни с сего
грянул туш, - не какой-нибудь марш, а просто столовый туш, как у нас в клубе
за столом, когда на официальном обеде пьют чье-нибудь здоровье. Я теперь
знаю, что об этом постарался Лямшин в своем качестве распорядителя, будто бы
в честь входящих "Лембок". Конечно он мог всегда отговориться тем, что
сделал по глупости или по чрезмерной ревности... Увы, я еще не знал тогда,
что они об отговорках уже не заботились и с сегодняшним днем все
заканчивали. Но тушем не кончилось: вместе с досадным недоумением и улыбками
публики вдруг в конце залы и на хорах раздалось ура, тоже как бы в честь
Лембке. Голосов было немного, но, признаюсь, они продолжались некоторое
время. Юлия Михайловна вспыхнула, глаза ее засверкали. Лембке остановился у
своего места и, обернувшись в сторону кричавших, величественно и строго
оглядывал залу... Его поскорее посадили. Я опять со страхом приметил на его
лице ту опасную улыбку, с которою он стоял вчера поутру в гостиной своей
супруги и смотрел на Степана Трофимовича, прежде чем к нему подошел. Мне
показалось, что и теперь в его лице какое-то зловещее выражение и, что хуже
всего, несколько комическое, - выражение существа,
публики начался нелепый шепот о том, что праздника пожалуй и в самом деле не
будет, что сам Лембке пожалуй и в самом деле так нездоров, и пр., и пр. Но
слава богу Лембке наконец явились: он вел ее под руку; я признаюсь, и сам
ужасно опасался за их появление. Но басни, стало быть, падали, и правда
брала свое. Публика как будто отдохнула. Сам Лембке, казалось, был в полном
здоровьи, как, помню, заключили и все, потому что можно представить, сколько
на него обратилось взглядов. Замечу для характеристики, что и вообще очень
мало было таких из нашего высшего общества, которые предполагали, что Лембке
чем-нибудь таким нездоров; деяния же его находили совершенно нормальными и
даже так, что вчерашнюю утрешнюю историю на площади приняли с одобрением.
"Так-то бы и сначала, - говорили сановники. - А то приедут филантропами, а
кончат все тем же, не замечая, что оно для самой филантропии необходимо", -
так по крайней мере рас" судили в клубе. Осуждали только, что он при этом
погорячился:-"Это надо бы хладнокровнее, ну да человек внове", говорили
знатоки. С такою же жадностью все взоры обратились и к Юлии Михайловне.
Конечно никто не в праве требовать от меня как от рассказчика слишком точных
подробностей касательно одного пункта: тут тайна, тут женщина; но я знаю
только одно: в вечеру вчерашнего дня она вошла в кабинет Андрея Антоновича и
пробыла с ним гораздо позже полуночи. Андрей Антонович был прощен и утешен.
Супруги согласились во всем, все было забыто, и когда, в конце объяснения,
фон-Лембке все-таки стал на колени, с ужасом вспоминая о главном
заключительном эпизоде запрошлой ночи, то прелестная ручка, а за нею и уста
супруги заградили пламенные излияния покаянных речей рыцарски деликатного,
но ослабленного умилением человека. Все видели на лице ее счастье. Она шла с
открытым видом и в великолепном костюме. Казалось, она была на верху
желаний; праздник - цель и венец ее политики - был осуществлен. Проходя до
своих мест, пред самою эстрадой, оба Лембке раскланивались и отвечали на
поклоны. Они тотчас же были окружены. Предводительша встала им навстречу...
Но тут случилось одно скверное недоразумение: оркестр ни с того ни с сего
грянул туш, - не какой-нибудь марш, а просто столовый туш, как у нас в клубе
за столом, когда на официальном обеде пьют чье-нибудь здоровье. Я теперь
знаю, что об этом постарался Лямшин в своем качестве распорядителя, будто бы
в честь входящих "Лембок". Конечно он мог всегда отговориться тем, что
сделал по глупости или по чрезмерной ревности... Увы, я еще не знал тогда,
что они об отговорках уже не заботились и с сегодняшним днем все
заканчивали. Но тушем не кончилось: вместе с досадным недоумением и улыбками
публики вдруг в конце залы и на хорах раздалось ура, тоже как бы в честь
Лембке. Голосов было немного, но, признаюсь, они продолжались некоторое
время. Юлия Михайловна вспыхнула, глаза ее засверкали. Лембке остановился у
своего места и, обернувшись в сторону кричавших, величественно и строго
оглядывал залу... Его поскорее посадили. Я опять со страхом приметил на его
лице ту опасную улыбку, с которою он стоял вчера поутру в гостиной своей
супруги и смотрел на Степана Трофимовича, прежде чем к нему подошел. Мне
показалось, что и теперь в его лице какое-то зловещее выражение и, что хуже
всего, несколько комическое, - выражение существа,