на небе непременно какой-то фиолетовый оттенок, которого конечно никто
никогда не примечал из смертных, т.-е. и все видели, но не умели приметить,
а "вот, дескать, я поглядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную
вещь". Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь
оранжевого цвета. Сидят они где-то в Германии. Вдруг они видят Помпея или
Кассия накануне сражения, и обоих пронизывает холод восторга. Какая-то
русалка запищала в кустах. Глюк заиграл в тростнике на скрипке. Пиеса,
которую он играл, названа en toutes lettres, но никому неизвестна, так что
об ней надо справляться в музыкальном словаре. Меж тем заклубился туман, так
заклубился, так заклубился, что более похож был на миллион подушек, чем на
туман. И вдруг все исчезает, и великий гений переправляется зимой в оттепель
через Волгу. Две с половиною страницы переправы, но все-таки попадает в
прорубь. Гений тонет, - вы думаете, утонул? И не думал; это все для того,
что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула
льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная "как
замороженная слеза", и в этой льдинке отразилась Германия или лучше сказать,
небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую
слезу, которая, "помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под
изумрудным деревом, и ты воскликнула радостно: "Нет преступления!" "Да,
сказал я сквозь слезы, но коли так, то ведь нет и праведников". Мы зарыдали
и расстались навеки". - Она куда-то на берег моря, он в какие-то пещеры; и
вот он спускается, спускается, три года спускается в Москве под Сухаревою
башней, и вдруг в самых недрах земли в пещере находит лампадку, а пред
лампадкой схимника. Схимник молится. Гений приникает к крошечному
решетчатому оконцу, и вдруг слышит вздох. Вы думаете, это схимник вздохнул?
Очень ему надо вашего схимника! Нет-с, просто-за-просто этот вздох напомнил
ему ее первый вздох, тридцать семь лет назад, когда, "помнишь, в Германии,
мы сидели под агатовым деревом, и ты сказала мне: "К чему любить? Смотри,
кругом растет вохра, и я люблю, но перестанет расти вохра, и я разлюблю".
Тут опять заклубился туман, явился Гофман, просвистала из Шопена русалка, и
вдруг из тумана, в лавровом венке, над кровлями Рима появился Анк-Марций.
Озноб восторга охватил наши спины, и мы расстались навеки" и т. д. и т. д.
Одним словом, я, может, и не так передаю и передать не умею, но смысл
болтовни был именно в этом роде. И наконец что за позорная страсть у наших
великих умов к каламбурам в высшем смысле! Великий европейский философ,
великий ученый, изобретатель, труженик, мученик, - все эти труждающиеся и
обремененные, для нашего русского великого гения решительно в роде поваров у
него на кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в руках и ждут
приказаний. Правда, он надменно усмехается и над Россией, и ничего нет
приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях пред
великими умами Европы, но что касается его самого, - нет-с, он уже над этими
великими умами Европы возвысился; все они лишь материал для его каламбуров.
Он берет чужую идею, приплетает к ней ее антитез, и каламбур готов. Есть
преступление, нет преступления; правды нет, праведников нет; атеизм,
дарвинизм, московские колокола... Но увы, он уже не верит в москов
никогда не примечал из смертных, т.-е. и все видели, но не умели приметить,
а "вот, дескать, я поглядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную
вещь". Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь
оранжевого цвета. Сидят они где-то в Германии. Вдруг они видят Помпея или
Кассия накануне сражения, и обоих пронизывает холод восторга. Какая-то
русалка запищала в кустах. Глюк заиграл в тростнике на скрипке. Пиеса,
которую он играл, названа en toutes lettres, но никому неизвестна, так что
об ней надо справляться в музыкальном словаре. Меж тем заклубился туман, так
заклубился, так заклубился, что более похож был на миллион подушек, чем на
туман. И вдруг все исчезает, и великий гений переправляется зимой в оттепель
через Волгу. Две с половиною страницы переправы, но все-таки попадает в
прорубь. Гений тонет, - вы думаете, утонул? И не думал; это все для того,
что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула
льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная "как
замороженная слеза", и в этой льдинке отразилась Германия или лучше сказать,
небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую
слезу, которая, "помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под
изумрудным деревом, и ты воскликнула радостно: "Нет преступления!" "Да,
сказал я сквозь слезы, но коли так, то ведь нет и праведников". Мы зарыдали
и расстались навеки". - Она куда-то на берег моря, он в какие-то пещеры; и
вот он спускается, спускается, три года спускается в Москве под Сухаревою
башней, и вдруг в самых недрах земли в пещере находит лампадку, а пред
лампадкой схимника. Схимник молится. Гений приникает к крошечному
решетчатому оконцу, и вдруг слышит вздох. Вы думаете, это схимник вздохнул?
Очень ему надо вашего схимника! Нет-с, просто-за-просто этот вздох напомнил
ему ее первый вздох, тридцать семь лет назад, когда, "помнишь, в Германии,
мы сидели под агатовым деревом, и ты сказала мне: "К чему любить? Смотри,
кругом растет вохра, и я люблю, но перестанет расти вохра, и я разлюблю".
Тут опять заклубился туман, явился Гофман, просвистала из Шопена русалка, и
вдруг из тумана, в лавровом венке, над кровлями Рима появился Анк-Марций.
Озноб восторга охватил наши спины, и мы расстались навеки" и т. д. и т. д.
Одним словом, я, может, и не так передаю и передать не умею, но смысл
болтовни был именно в этом роде. И наконец что за позорная страсть у наших
великих умов к каламбурам в высшем смысле! Великий европейский философ,
великий ученый, изобретатель, труженик, мученик, - все эти труждающиеся и
обремененные, для нашего русского великого гения решительно в роде поваров у
него на кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в руках и ждут
приказаний. Правда, он надменно усмехается и над Россией, и ничего нет
приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях пред
великими умами Европы, но что касается его самого, - нет-с, он уже над этими
великими умами Европы возвысился; все они лишь материал для его каламбуров.
Он берет чужую идею, приплетает к ней ее антитез, и каламбур готов. Есть
преступление, нет преступления; правды нет, праведников нет; атеизм,
дарвинизм, московские колокола... Но увы, он уже не верит в москов