лет поступают иногда совершенно как маленькие мальчики? Ну что же в
том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно
продержать на одной статье такую публику как наша целый час? Вообще я сделал
замечание, что будь разгений, но в публичном легком литературном чтении
нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказанно. Правда,
выход великого гения встречен был до крайности почтительно. Даже самые
строгие старички изъявили одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый
восторг. Аплодисмент однако был коротенький, и как-то недружный, сбившийся.
Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда
господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не вышло особенно
дурного, а так как будто недоразумение. Я уже прежде упоминал, что у него
был слишком крикливый голос, несколько даже женственный и при том с
настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес он
несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться, - вероятно
какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще ничего светского и при том
при врожденной смешливости. Но демонстрации не было ни малейшей; напротив,
дураку же и зашикали, и он уничтожился. Но вот господин Кармазинов, жеманясь
и тонируя, объявляет, что он "сначала ни за что не соглашался читать" (очень
надо было объявлять!). "Есть, дескать, такие строки, которые до того
выпеваются из сердца, что и сказать нельзя, так что этакую святыню никак
нельзя нести в публику" (ну так зачем же понес?); "но так как его упросили,
то он и понес, и так как сверх того он кладет перо навеки и поклялся более
ни за что не писать, то уж так и быть написал эту последнюю вещь; и так как
он поклялся ни за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так и быть
прочтет эту последнюю статью публике" и т. д. и т. д. все в этом роде.
Но все бы это ничего, и кто не знает авторских предисловий? Хотя
замечу, при малой образованности нашей публики и при раздражительности
задних рядов, это все могло повлиять. Ну не лучше ли было бы прочитать
маленькую повесть, крошечный рассказик в том роде, как он прежде писывал, -
то-есть хоть обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим было бы все
спасено. Нет-с, не тут-то было! Началась рацея! Боже, чего тут не было!
Положительно скажу, что даже столичная публика доведена была бы до
столбняка, не только наша. Представьте себе почти два печатных листа самой
жеманной и бесполезной болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то
свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для
нашей публики. Тема... Но кто ее мог разобрать, эту тему? Это был какой-то
отчет о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях. Но чего? Но об чем?
- Как ни хмурились наши губернские лбы целую половину чтения, ничего не
могли одолеть, так что вторую половину прослушали лишь из учтивости. Правда,
много говорилось о любви, о любви гения к какой-то особе, но признаюсь, это
вышло несколько неловко. К небольшой толстенькой фигурке гениального
писателя как-то не шло бы рассказывать, на мой взгляд, о своем первом
поцелуе... И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили как-то не так
как у всего человечества. Тут непременно кругом растет дрок (непременно дрок
или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике). При
этом
том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно
продержать на одной статье такую публику как наша целый час? Вообще я сделал
замечание, что будь разгений, но в публичном легком литературном чтении
нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказанно. Правда,
выход великого гения встречен был до крайности почтительно. Даже самые
строгие старички изъявили одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый
восторг. Аплодисмент однако был коротенький, и как-то недружный, сбившийся.
Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда
господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не вышло особенно
дурного, а так как будто недоразумение. Я уже прежде упоминал, что у него
был слишком крикливый голос, несколько даже женственный и при том с
настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес он
несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться, - вероятно
какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще ничего светского и при том
при врожденной смешливости. Но демонстрации не было ни малейшей; напротив,
дураку же и зашикали, и он уничтожился. Но вот господин Кармазинов, жеманясь
и тонируя, объявляет, что он "сначала ни за что не соглашался читать" (очень
надо было объявлять!). "Есть, дескать, такие строки, которые до того
выпеваются из сердца, что и сказать нельзя, так что этакую святыню никак
нельзя нести в публику" (ну так зачем же понес?); "но так как его упросили,
то он и понес, и так как сверх того он кладет перо навеки и поклялся более
ни за что не писать, то уж так и быть написал эту последнюю вещь; и так как
он поклялся ни за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так и быть
прочтет эту последнюю статью публике" и т. д. и т. д. все в этом роде.
Но все бы это ничего, и кто не знает авторских предисловий? Хотя
замечу, при малой образованности нашей публики и при раздражительности
задних рядов, это все могло повлиять. Ну не лучше ли было бы прочитать
маленькую повесть, крошечный рассказик в том роде, как он прежде писывал, -
то-есть хоть обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим было бы все
спасено. Нет-с, не тут-то было! Началась рацея! Боже, чего тут не было!
Положительно скажу, что даже столичная публика доведена была бы до
столбняка, не только наша. Представьте себе почти два печатных листа самой
жеманной и бесполезной болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то
свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для
нашей публики. Тема... Но кто ее мог разобрать, эту тему? Это был какой-то
отчет о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях. Но чего? Но об чем?
- Как ни хмурились наши губернские лбы целую половину чтения, ничего не
могли одолеть, так что вторую половину прослушали лишь из учтивости. Правда,
много говорилось о любви, о любви гения к какой-то особе, но признаюсь, это
вышло несколько неловко. К небольшой толстенькой фигурке гениального
писателя как-то не шло бы рассказывать, на мой взгляд, о своем первом
поцелуе... И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили как-то не так
как у всего человечества. Тут непременно кругом растет дрок (непременно дрок
или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике). При
этом