приносящего так-и-быть
себя в жертву, чтобы только угодить высшим целям своей супруги... Юлия
Михайловна наскоро поманила меня к себе и пошептала, чтоб я бежал к
Кармазинову и умолял его начинать. И вот только что я успел повернуться,
произошла другая мерзость, но только гораздо сквернее первой. На эстраде, на
пустой эстраде, куда до сей минуты обращались все взоры и все ожидания и где
только и видели небольшой стол, пред ним стул, а на столе стакан воды на
серебряном подносике, - на пустой эстраде вдруг мелькнула колоссальная
фигура капитана Лебядкина во фраке и в белом галстуке. Я так был поражен,
что не поверил глазам своим. Капитан, казалось, сконфузился и приостановился
в углублении эстрады. Вдруг в публике послышался крик: "Лебядкин! ты?"
Глупая красная рожа капитана (он был совершенно пьян) при, этом оклике
раздвинулась широкою тупою улыбкой. Он поднял руку, потер ею лоб, тряхнул
своею мохнатою головой и, как будто решившись на все, шагнул два шага вперед
и - вдруг фыркнул смехом, не громким, но заливчатым, длинным, счастливым, от
которого заколыхалась вся его дебелая масса и съежились глазки. При этом
виде чуть не половина публики засмеялась, двадцать человек зааплодировали.
Публика серьезная мрачно переглядывалась; все однако продолжалось не более
полуминуты. На эстраду вдруг взбежали Липутин с своим распорядительским
бантом и двое слуг; они осторожно подхватили капитана под руки, а Липутин
что-то пошептал ему. Капитан нахмурился, пробормотал: "А ну, коли так",
махнул рукой, повернул к публике свою огромную спину и скрылся с
провожатыми. Но мгновение спустя, Липутин опять вскочил на эстраду. На губах
его была самая сладчайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих
уксус с сахаром, а в руках листок почтовой бумаги. Мелкими, но частыми
шагами подошел он к переднему краю эстрады.
- Господа, - обратился он к публике, - по недосмотру произошло
комическое недоразумение, которое и устранено; но я с надеждою взял на себя
поручение и глубокую, самую почтительную просьбу одного из местных здешних
наших стихотворцев... Проникнутый гуманною и высокою целью... несмотря на
свой вид... тою самою целью, которая соединила нас всех... отереть слезы
бедных образованных девушек нашей губернии... Этот господин, то-есть я хочу
сказать, этот здешний поэт... при желании сохранить инкогнито... очень желал
бы видеть свое стихотворение прочитанным пред началом бала... то-есть, я
хотел сказать, чтения. Хотя это стихотворение не в программе и не входит...
потому что полчаса как доставлено... но нам (кому нам? Я слово в слово
привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замечательной
наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью,
стихотворение могло бы быть прочитано, то-есть не как нечто серьезное, а как
нечто подходящее к торжеству... Одним словом, к идее... Тем более, что
несколько строк... и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики.
- Читайте! - рявкнул голос в конце залы.
- Так читать-с?
- Читайте, читайте! - раздалось много голосов.
- Я прочту-с, с позволения публики, - покривился опять Липутин все с
тою же сахарною улыбкой. Он все-таки как бы не решался, и мне даже
показалось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей все-таки иногда
они спотыкаются. Впрочем семинарист
себя в жертву, чтобы только угодить высшим целям своей супруги... Юлия
Михайловна наскоро поманила меня к себе и пошептала, чтоб я бежал к
Кармазинову и умолял его начинать. И вот только что я успел повернуться,
произошла другая мерзость, но только гораздо сквернее первой. На эстраде, на
пустой эстраде, куда до сей минуты обращались все взоры и все ожидания и где
только и видели небольшой стол, пред ним стул, а на столе стакан воды на
серебряном подносике, - на пустой эстраде вдруг мелькнула колоссальная
фигура капитана Лебядкина во фраке и в белом галстуке. Я так был поражен,
что не поверил глазам своим. Капитан, казалось, сконфузился и приостановился
в углублении эстрады. Вдруг в публике послышался крик: "Лебядкин! ты?"
Глупая красная рожа капитана (он был совершенно пьян) при, этом оклике
раздвинулась широкою тупою улыбкой. Он поднял руку, потер ею лоб, тряхнул
своею мохнатою головой и, как будто решившись на все, шагнул два шага вперед
и - вдруг фыркнул смехом, не громким, но заливчатым, длинным, счастливым, от
которого заколыхалась вся его дебелая масса и съежились глазки. При этом
виде чуть не половина публики засмеялась, двадцать человек зааплодировали.
Публика серьезная мрачно переглядывалась; все однако продолжалось не более
полуминуты. На эстраду вдруг взбежали Липутин с своим распорядительским
бантом и двое слуг; они осторожно подхватили капитана под руки, а Липутин
что-то пошептал ему. Капитан нахмурился, пробормотал: "А ну, коли так",
махнул рукой, повернул к публике свою огромную спину и скрылся с
провожатыми. Но мгновение спустя, Липутин опять вскочил на эстраду. На губах
его была самая сладчайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих
уксус с сахаром, а в руках листок почтовой бумаги. Мелкими, но частыми
шагами подошел он к переднему краю эстрады.
- Господа, - обратился он к публике, - по недосмотру произошло
комическое недоразумение, которое и устранено; но я с надеждою взял на себя
поручение и глубокую, самую почтительную просьбу одного из местных здешних
наших стихотворцев... Проникнутый гуманною и высокою целью... несмотря на
свой вид... тою самою целью, которая соединила нас всех... отереть слезы
бедных образованных девушек нашей губернии... Этот господин, то-есть я хочу
сказать, этот здешний поэт... при желании сохранить инкогнито... очень желал
бы видеть свое стихотворение прочитанным пред началом бала... то-есть, я
хотел сказать, чтения. Хотя это стихотворение не в программе и не входит...
потому что полчаса как доставлено... но нам (кому нам? Я слово в слово
привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замечательной
наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью,
стихотворение могло бы быть прочитано, то-есть не как нечто серьезное, а как
нечто подходящее к торжеству... Одним словом, к идее... Тем более, что
несколько строк... и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики.
- Читайте! - рявкнул голос в конце залы.
- Так читать-с?
- Читайте, читайте! - раздалось много голосов.
- Я прочту-с, с позволения публики, - покривился опять Липутин все с
тою же сахарною улыбкой. Он все-таки как бы не решался, и мне даже
показалось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей все-таки иногда
они спотыкаются. Впрочем семинарист