анным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простенками, с
красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но
все же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью,
белою с золотом и обитою красным бархатом. В описываемый момент в конце залы
возвышалась высокая эстрада для имеющих читать литераторов, а вся зала
сплошь была уставлена, как партер театра, стульями с широкими проходами для
публики. Но после первых минут удивления начинались самые бессмысленные
вопросы и заявления. "Мы может быть еще и не хотим чтения... Мы деньги
заплатили... Публика нагло обманута... Мы хозяева, а не Лембки!" Одним
словом, точно их для этого и впустили. Особенно вспоминаю одно столкновение,
в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии
Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы. Он тоже, по
неотступной ее просьбе, согласился пришпилить к своему левому плечу бант и
стать нашим товарищем-распорядителем. Оказалось, что эта немая восковая
фигура на пружинах умела если не говорить, то в своем роде действовать.
Когда к нему пристал один рябой колоссальный отставной капитан, опираясь на
целую кучку всякой толпившейся за ним сволочи: куда пройти в буфет? - он
мигнул квартальному. Указание было немедленно выполнено: несмотря на брань
пьяного капитана, его вытащили из залы. Меж тем начала наконец появляться и
"настоящая" публика и тремя длинными нитями потянулась по трем проходам
между стульями. Беспорядочный элемент стал утихать, но у публики, даже у
самой "чистой", был недовольный и изумленный вид; иные же из дам просто были
испуганы.
Наконец разместилась; утихла и музыка. Стали сморкаться, осматриваться.
Ожидали с слишком уже торжественным видом - что уже само по себе всегда
дурной признак. Но "Лембок" еще не было. Шелки, бархаты, бриллианты сияли и
горели со всех сторон; по воздуху разнеслось благовоние. Мужчины были при
всех орденах, а старички так даже в мундирах. Явилась наконец и
предводительша, вместе с Лизой. Никогда еще Лиза не была так ослепительно
прелестна как в это утро и в таком пышном туалете. Волосы ее были убраны в
локонах, глаза сверкали, на лице сияла улыбка. Она видимо произвела эффект;
ее осматривали, про нее шептались. Говорили, что она ищет глазами
Ставрогина, но ни Ставрогина, ни Варвары Петровны не было. Я не понял тогда
выражения ее лица: почему столько счастья, радости, энергии, силы было в
этом лице? Я припоминал вчерашний случай и становился втупик. Но "Лембков"
однако все еще не было. Это была уже ошибка. Я после узнал, что Юлия
Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без которого в
последнее время и ступить не могла, несмотря на то, что никогда себе в этом
не сознавалась. Замечу в скобках, что Петр Степанович накануне, в последнем
комитетском заседании, отказался от распорядительского банта, чем очень ее
огорчил, даже до слез. К удивлению, а потом и к чрезвычайному ее смущению (о
чем объявляю вперед) он исчез на все утро и на литературное чтение совсем не
явился, так что до самого вечера его никто не встречал. Наконец публика
начала обнаруживать явное нетерпение. На эстраде тоже никто не показывался.
В задних рядах начали аплодировать, как в театре. Старики и барыни
хмурились: "Лембки очевидно уже слишком важничали". Даже в
красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но
все же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью,
белою с золотом и обитою красным бархатом. В описываемый момент в конце залы
возвышалась высокая эстрада для имеющих читать литераторов, а вся зала
сплошь была уставлена, как партер театра, стульями с широкими проходами для
публики. Но после первых минут удивления начинались самые бессмысленные
вопросы и заявления. "Мы может быть еще и не хотим чтения... Мы деньги
заплатили... Публика нагло обманута... Мы хозяева, а не Лембки!" Одним
словом, точно их для этого и впустили. Особенно вспоминаю одно столкновение,
в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии
Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы. Он тоже, по
неотступной ее просьбе, согласился пришпилить к своему левому плечу бант и
стать нашим товарищем-распорядителем. Оказалось, что эта немая восковая
фигура на пружинах умела если не говорить, то в своем роде действовать.
Когда к нему пристал один рябой колоссальный отставной капитан, опираясь на
целую кучку всякой толпившейся за ним сволочи: куда пройти в буфет? - он
мигнул квартальному. Указание было немедленно выполнено: несмотря на брань
пьяного капитана, его вытащили из залы. Меж тем начала наконец появляться и
"настоящая" публика и тремя длинными нитями потянулась по трем проходам
между стульями. Беспорядочный элемент стал утихать, но у публики, даже у
самой "чистой", был недовольный и изумленный вид; иные же из дам просто были
испуганы.
Наконец разместилась; утихла и музыка. Стали сморкаться, осматриваться.
Ожидали с слишком уже торжественным видом - что уже само по себе всегда
дурной признак. Но "Лембок" еще не было. Шелки, бархаты, бриллианты сияли и
горели со всех сторон; по воздуху разнеслось благовоние. Мужчины были при
всех орденах, а старички так даже в мундирах. Явилась наконец и
предводительша, вместе с Лизой. Никогда еще Лиза не была так ослепительно
прелестна как в это утро и в таком пышном туалете. Волосы ее были убраны в
локонах, глаза сверкали, на лице сияла улыбка. Она видимо произвела эффект;
ее осматривали, про нее шептались. Говорили, что она ищет глазами
Ставрогина, но ни Ставрогина, ни Варвары Петровны не было. Я не понял тогда
выражения ее лица: почему столько счастья, радости, энергии, силы было в
этом лице? Я припоминал вчерашний случай и становился втупик. Но "Лембков"
однако все еще не было. Это была уже ошибка. Я после узнал, что Юлия
Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без которого в
последнее время и ступить не могла, несмотря на то, что никогда себе в этом
не сознавалась. Замечу в скобках, что Петр Степанович накануне, в последнем
комитетском заседании, отказался от распорядительского банта, чем очень ее
огорчил, даже до слез. К удивлению, а потом и к чрезвычайному ее смущению (о
чем объявляю вперед) он исчез на все утро и на литературное чтение совсем не
явился, так что до самого вечера его никто не встречал. Наконец публика
начала обнаруживать явное нетерпение. На эстраде тоже никто не показывался.
В задних рядах начали аплодировать, как в театре. Старики и барыни
хмурились: "Лембки очевидно уже слишком важничали". Даже в