ть" и т. д. и т. д. Ничего нельзя было разобрать.
Увы! Андрей Антонович не мог разбирать: цветочки еще были в руках его.
Бунт ему был очевиден, как давеча кибитки Степану Трофимовичу. А между
толпою выпучивших на него глаза "бунтовщиков" так и сновал пред ним
"возбуждавший" их Петр Степанович, не покидавший его ни на один момент со
вчерашнего дня, - Петр Степанович, ненавидимый им Петр Степанович...
- Розог! - крикнул он еще неожиданнее.
Наступило мертвое молчание.
Вот как произошло это в самом начале, судя по точнейшим сведениям и по
моим догадкам. Но далее сведения становятся не так точны, равно как и мои
догадки. Имеются, впрочем, некоторые факты.
Во-первых, розги явились как-то уж слишком поспешно; очевидно, были в
ожидании припасены догадливым полицеймейстером. Наказаны, впрочем, были
всего двое, не думаю, чтобы даже трое; на этом настаиваю. Сущая выдумка, что
наказаны были все или, по крайней мере, половина людей. Вздор тоже, что
будто бы какая-то проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена
и немедленно для чего-то высечена; между тем я сам читал об этой даме спустя
в корреспонденции одной из петербургских газет. Многие говорили у нас о
какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто
бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади,
протеснилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя
происходящее, воскликнула: "Экой страм!" и плюнула. За это ее будто бы
подхватили и тоже "отрапортовали". Об этом случае не только напечатали, но
даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать
копеек. И что же? Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки
Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню
на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень
обиделись, когда я рассказал им ходивший слух. Я же потому собственно
упоминаю об этой несуществовавшей Авдотье Петровне, что со Степаном
Трофимовичем чуть-чуть не случилось того же, что и с нею (в случае если б та
существовала в действительности); даже может быть с него-то как-нибудь и
взялся весь этот нелепый слух о Тарапыгиной, то-есть просто в дальнейшем
развитии сплетни, взяли да и переделали его в какую-то Тарапыгину. Главное,
не понимаю, каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним вышли
на площадь. Предчувствуя что-то очень недоброе, я хотел было обвести его
кругом площади прямо к губернаторскому крыльцу, но залюбопытствовался сам и
остановился лишь на одну минуту расспросить какого-то первого встречного, и
вдруг смотрю, Степана Трофимовича уж нет подле меня. По инстинкту тотчас же
бросился я искать его в самом опасном месте; мне почему-то
предчувствовалось, что и у него санки полетели с горы. И действительно он
отыскался уже в самом центре события. Помню, я схватил его за руку; но он
тихо и гордо посмотрел на меня с непомерным авторитетом:
- Cher, - произнес он голосом, в котором задрожала какая-то надорванная
струна. - Если уж все они тут, на площади, при нас так бесцеремонно
распоряжаются, то чего же ждать хоть от этого... если случится ему
действовать самостоятельно.
И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел свой
грозный обличительный перст на стоявшего в двух
Увы! Андрей Антонович не мог разбирать: цветочки еще были в руках его.
Бунт ему был очевиден, как давеча кибитки Степану Трофимовичу. А между
толпою выпучивших на него глаза "бунтовщиков" так и сновал пред ним
"возбуждавший" их Петр Степанович, не покидавший его ни на один момент со
вчерашнего дня, - Петр Степанович, ненавидимый им Петр Степанович...
- Розог! - крикнул он еще неожиданнее.
Наступило мертвое молчание.
Вот как произошло это в самом начале, судя по точнейшим сведениям и по
моим догадкам. Но далее сведения становятся не так точны, равно как и мои
догадки. Имеются, впрочем, некоторые факты.
Во-первых, розги явились как-то уж слишком поспешно; очевидно, были в
ожидании припасены догадливым полицеймейстером. Наказаны, впрочем, были
всего двое, не думаю, чтобы даже трое; на этом настаиваю. Сущая выдумка, что
наказаны были все или, по крайней мере, половина людей. Вздор тоже, что
будто бы какая-то проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена
и немедленно для чего-то высечена; между тем я сам читал об этой даме спустя
в корреспонденции одной из петербургских газет. Многие говорили у нас о
какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто
бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади,
протеснилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя
происходящее, воскликнула: "Экой страм!" и плюнула. За это ее будто бы
подхватили и тоже "отрапортовали". Об этом случае не только напечатали, но
даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать
копеек. И что же? Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки
Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню
на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень
обиделись, когда я рассказал им ходивший слух. Я же потому собственно
упоминаю об этой несуществовавшей Авдотье Петровне, что со Степаном
Трофимовичем чуть-чуть не случилось того же, что и с нею (в случае если б та
существовала в действительности); даже может быть с него-то как-нибудь и
взялся весь этот нелепый слух о Тарапыгиной, то-есть просто в дальнейшем
развитии сплетни, взяли да и переделали его в какую-то Тарапыгину. Главное,
не понимаю, каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним вышли
на площадь. Предчувствуя что-то очень недоброе, я хотел было обвести его
кругом площади прямо к губернаторскому крыльцу, но залюбопытствовался сам и
остановился лишь на одну минуту расспросить какого-то первого встречного, и
вдруг смотрю, Степана Трофимовича уж нет подле меня. По инстинкту тотчас же
бросился я искать его в самом опасном месте; мне почему-то
предчувствовалось, что и у него санки полетели с горы. И действительно он
отыскался уже в самом центре события. Помню, я схватил его за руку; но он
тихо и гордо посмотрел на меня с непомерным авторитетом:
- Cher, - произнес он голосом, в котором задрожала какая-то надорванная
струна. - Если уж все они тут, на площади, при нас так бесцеремонно
распоряжаются, то чего же ждать хоть от этого... если случится ему
действовать самостоятельно.
И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел свой
грозный обличительный перст на стоявшего в двух