году: был холодный и ясный, но ветренный сентябрьский
день; пред зашедшим за дорогу Андреем Антоновичем расстилался суровый пейзаж
обнаженного поля с давно уже убранным хлебом; завывавший ветер колыхал
какие-нибудь жалкие остатки умиравших желтых цветочков... Хотелось ли ему
сравнить себя и судьбу свою с чахлыми и побитыми осенью и морозом
цветочками? Не думаю. Даже думаю наверно, что нет и что он вовсе и не помнил
ничего про цветочки, несмотря на показания кучера и подъехавшего в ту минуту
на полицеймейстерских дрожках пристава первой части, утверждавшего потом,
что он действительно застал начальство с пучком желтых цветов в руке. Этот
пристав - восторженно административная личность, Василий Иванович
Флибустьеров, был еще недавним гостем в нашем городе, но уже отличился и
прогремел своею непомерною ревностью, своим каким-то наскоком во всех
приемах по исполнительной части и прирожденным нетрезвым состоянием.
Соскочив с дрожек и не усумнившись ни мало при виде занятий начальства, с
сумасшедшим, но убежденным видом, он залпом доложил, что "в городе
неспокойно".
- А? что? - обернулся к нему Андрей Антонович, с лицом строгим, но без
малейшего удивления или какого-нибудь воспоминания о коляске и кучере, как
будто у себя в кабинете.
- Пристав первой части Флибустьеров, ваше превосходительство. В городе
бунт.
- Флибустьеры? - переговорил Андрей Антонович в задумчивости.
- Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют Шпигулинские.
- Шпигулинские!..
Что-то как бы напомнилось ему при имени "Шпигулинские". Он даже
вздрогнул и поднял палец ко лбу: "Шпигулинские!" Молча, но все еще в
задумчивости, пошел он не торопясь к коляске, сел и велел в город. Пристав
на дрожках за ним.
Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма
интересные вещи на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею
или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред
губернаторским домом. Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо
стоявшую толпу "бунтовщиков", цепь городовых, бессильного (а может быть и
нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание,
как вся кровь прилила к его сердцу. Бледный он вышел из коляски.
- Шапки долой! - проговорил он едва слышно и задыхаясь. - На колени! -
взвизгнул он неожиданно, неожиданно для самого себя, и вот в этой-то
неожиданности и заключалась может быть вся последовавшая развязка дела. Это
как на горах на маслянице; ну можно ли, чтобы санки, слетевшие сверху,
остановились по средине горы? Как на зло себе, Андрей Антонович всю жизнь
отличался ясностью характера, и ни на кого никогда не кричал и не топал
ногами; а с таковыми опаснее, если раз случится, что их санки почему-нибудь
вдруг сорвутся с горы. Все пред ним закружилось.
- Флибустьеры! - провопил он еще визгливее и нелепее, и голос его
пресекся. Он стал, еще на зная, что он будет делать, но зная и ощущая всем
существом своим, что непременно сейчас что-то сделает.
"Господи!" послышалось из толпы. Какой-то парень начал креститься; три,
четыре человека действительно хотели было стать на колени, но другие
подвинулись всею громадой шага на три вперед и вдруг все разом загалдели:
"ваше превосходительство... рядили по сороку... управляющий... ты не моги
говори
день; пред зашедшим за дорогу Андреем Антоновичем расстилался суровый пейзаж
обнаженного поля с давно уже убранным хлебом; завывавший ветер колыхал
какие-нибудь жалкие остатки умиравших желтых цветочков... Хотелось ли ему
сравнить себя и судьбу свою с чахлыми и побитыми осенью и морозом
цветочками? Не думаю. Даже думаю наверно, что нет и что он вовсе и не помнил
ничего про цветочки, несмотря на показания кучера и подъехавшего в ту минуту
на полицеймейстерских дрожках пристава первой части, утверждавшего потом,
что он действительно застал начальство с пучком желтых цветов в руке. Этот
пристав - восторженно административная личность, Василий Иванович
Флибустьеров, был еще недавним гостем в нашем городе, но уже отличился и
прогремел своею непомерною ревностью, своим каким-то наскоком во всех
приемах по исполнительной части и прирожденным нетрезвым состоянием.
Соскочив с дрожек и не усумнившись ни мало при виде занятий начальства, с
сумасшедшим, но убежденным видом, он залпом доложил, что "в городе
неспокойно".
- А? что? - обернулся к нему Андрей Антонович, с лицом строгим, но без
малейшего удивления или какого-нибудь воспоминания о коляске и кучере, как
будто у себя в кабинете.
- Пристав первой части Флибустьеров, ваше превосходительство. В городе
бунт.
- Флибустьеры? - переговорил Андрей Антонович в задумчивости.
- Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют Шпигулинские.
- Шпигулинские!..
Что-то как бы напомнилось ему при имени "Шпигулинские". Он даже
вздрогнул и поднял палец ко лбу: "Шпигулинские!" Молча, но все еще в
задумчивости, пошел он не торопясь к коляске, сел и велел в город. Пристав
на дрожках за ним.
Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма
интересные вещи на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею
или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред
губернаторским домом. Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо
стоявшую толпу "бунтовщиков", цепь городовых, бессильного (а может быть и
нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание,
как вся кровь прилила к его сердцу. Бледный он вышел из коляски.
- Шапки долой! - проговорил он едва слышно и задыхаясь. - На колени! -
взвизгнул он неожиданно, неожиданно для самого себя, и вот в этой-то
неожиданности и заключалась может быть вся последовавшая развязка дела. Это
как на горах на маслянице; ну можно ли, чтобы санки, слетевшие сверху,
остановились по средине горы? Как на зло себе, Андрей Антонович всю жизнь
отличался ясностью характера, и ни на кого никогда не кричал и не топал
ногами; а с таковыми опаснее, если раз случится, что их санки почему-нибудь
вдруг сорвутся с горы. Все пред ним закружилось.
- Флибустьеры! - провопил он еще визгливее и нелепее, и голос его
пресекся. Он стал, еще на зная, что он будет делать, но зная и ощущая всем
существом своим, что непременно сейчас что-то сделает.
"Господи!" послышалось из толпы. Какой-то парень начал креститься; три,
четыре человека действительно хотели было стать на колени, но другие
подвинулись всею громадой шага на три вперед и вдруг все разом загалдели:
"ваше превосходительство... рядили по сороку... управляющий... ты не моги
говори