бы льду. Вы очень расстроены. Вы
бледны и руки трясутся. Лягте, отдохните и подождите рассказывать. Я посижу
подле и подожду.
Он не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я
намочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и
полезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил;
да и лампадки прежде никогда не бывало, а теперь вдруг явилась.
- Это я давеча распорядился, только что те ушли, - пробормотал Степан
Трофимович, хитро посмотрев на меня: - quand on a de ces choses-lа dans sa
chambre et qu'on vient vous arrкter, то это внушает, и должны же они
доложить, что видели...
Кончив с лампадкой, Настасья стала в дверях, приложила правую ладонь к
щеке и начала смотреть на него с плачевным видом.
- Eloignez-la под каким-нибудь предлогом, - кивнул он мне с дивана, -
терпеть я не могу этой русской жалости et puis cа m'embкte.
Но она ушла сама. Я заметил, что он все озирался к дверям и
прислушивался в переднюю.
- Il faut кtre prкt, voyez-vous, - значительно взглянул он на меня, -
chaque moment... придут, возьмут, и фью - исчез человек!
- Господи! Кто придет? Кто вас возьмет?
- Voyez-vous, mon cher, я прямо спросил его, когда он уходил, что со
мной теперь сделают?
- Вы бы уж лучше спросили, куда сошлют! - вскричал я в том же
негодовании.
- Я это и подразумевал, задавая вопрос, но он ушел и ничего не ответил.
Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они
сами хотят, велят взять - так, а то так и в солдатской шинели отправят. Но я
тридцать пять рублей (понизил он вдруг голос, озираясь на дверь, в которую
вышла Настасья) тихонько просунул в прореху в жилетном кармане, вот тут,
пощупайте... Я думаю, жилета они снимать не станут, а для виду в портмоне
оставил семь рублей, "все, дескать, что имею". Знаете, тут мелочь и сдача
медными на столе, так что они не догадаются, что я деньги спрятал, а
подумают, что тут все. Ведь бог знает, где сегодня придется ночевать.
Я поник головой при таком безумии. Очевидно, ни арестовать, ни
обыскивать так нельзя было, как он передавал, и уж конечно он сбивался.
Правда, все это случилось тогда, еще до теперешних последних законов. Правда
и то, что ему предлагали (по его же словам) более правильную процедуру, но
он перехитрил и отказался... Конечно прежде, то-есть еще так недавно,
губернатор и мог в крайних случаях... Но какой же опять тут мог быть такой
крайний случай? Вот что сбивало меня с толку.
- Тут наверно телеграмма из Петербурга была, - сказал вдруг Степан
Трофимович.
- Телеграмма! Про вас? Это за сочинения-то Герцена да за вашу поэму, с
ума вы сошли, да за что тут арестовать?
Я просто озлился. Он сделал гримасу и видимо обиделся - не за окрик
мой, а за мысль, что не за что было арестовать.
- Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? -
загадочно пробормотал он. Дикая, нелепейшая идея мелькнула у меня в уме.
- Степан Трофимович, скажите мне как другу, - вскричал я, -как
истинному другу, я вас не выдам: принадлежите вы к какому-нибудь тайному
обществу или нет?
И вот, к удивлению моему, он и тут был не уверен: участвует он или нет
в каком-нибудь тайном обществе.
- Ведь как это считать, voyez-vous...
- Как, как "как считать"?
бледны и руки трясутся. Лягте, отдохните и подождите рассказывать. Я посижу
подле и подожду.
Он не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я
намочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и
полезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил;
да и лампадки прежде никогда не бывало, а теперь вдруг явилась.
- Это я давеча распорядился, только что те ушли, - пробормотал Степан
Трофимович, хитро посмотрев на меня: - quand on a de ces choses-lа dans sa
chambre et qu'on vient vous arrкter, то это внушает, и должны же они
доложить, что видели...
Кончив с лампадкой, Настасья стала в дверях, приложила правую ладонь к
щеке и начала смотреть на него с плачевным видом.
- Eloignez-la под каким-нибудь предлогом, - кивнул он мне с дивана, -
терпеть я не могу этой русской жалости et puis cа m'embкte.
Но она ушла сама. Я заметил, что он все озирался к дверям и
прислушивался в переднюю.
- Il faut кtre prкt, voyez-vous, - значительно взглянул он на меня, -
chaque moment... придут, возьмут, и фью - исчез человек!
- Господи! Кто придет? Кто вас возьмет?
- Voyez-vous, mon cher, я прямо спросил его, когда он уходил, что со
мной теперь сделают?
- Вы бы уж лучше спросили, куда сошлют! - вскричал я в том же
негодовании.
- Я это и подразумевал, задавая вопрос, но он ушел и ничего не ответил.
Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они
сами хотят, велят взять - так, а то так и в солдатской шинели отправят. Но я
тридцать пять рублей (понизил он вдруг голос, озираясь на дверь, в которую
вышла Настасья) тихонько просунул в прореху в жилетном кармане, вот тут,
пощупайте... Я думаю, жилета они снимать не станут, а для виду в портмоне
оставил семь рублей, "все, дескать, что имею". Знаете, тут мелочь и сдача
медными на столе, так что они не догадаются, что я деньги спрятал, а
подумают, что тут все. Ведь бог знает, где сегодня придется ночевать.
Я поник головой при таком безумии. Очевидно, ни арестовать, ни
обыскивать так нельзя было, как он передавал, и уж конечно он сбивался.
Правда, все это случилось тогда, еще до теперешних последних законов. Правда
и то, что ему предлагали (по его же словам) более правильную процедуру, но
он перехитрил и отказался... Конечно прежде, то-есть еще так недавно,
губернатор и мог в крайних случаях... Но какой же опять тут мог быть такой
крайний случай? Вот что сбивало меня с толку.
- Тут наверно телеграмма из Петербурга была, - сказал вдруг Степан
Трофимович.
- Телеграмма! Про вас? Это за сочинения-то Герцена да за вашу поэму, с
ума вы сошли, да за что тут арестовать?
Я просто озлился. Он сделал гримасу и видимо обиделся - не за окрик
мой, а за мысль, что не за что было арестовать.
- Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? -
загадочно пробормотал он. Дикая, нелепейшая идея мелькнула у меня в уме.
- Степан Трофимович, скажите мне как другу, - вскричал я, -как
истинному другу, я вас не выдам: принадлежите вы к какому-нибудь тайному
обществу или нет?
И вот, к удивлению моему, он и тут был не уверен: участвует он или нет
в каком-нибудь тайном обществе.
- Ведь как это считать, voyez-vous...
- Как, как "как считать"?