еясно? - с хитрейшей
иронией заметил Лембке.
- Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу... Не
знали что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, пред мною только
прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и все! Как же
очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете,
если так?
Он судорожно утер платком пот со лба.
- Мне, может, и известно нечто... - ловко уклонился Лембке; - но кто же
этот Кириллов?
- Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк,
сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке,
ну, а этот уж совсем сумасшедший, - совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей
Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы
рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в
Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
- Там, откуда управляют здешним движением?
- Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь на них глядя
только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями что ли?
Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы
умный человек, вот вам вопрос: Отчего не вербуются к ним люди значительнее,
отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось,
мильон собак ищет, а много ли всего отыскали? Семь человек. Говорю вам,
скука возьмет.
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим; "Соловья
баснями не накормишь".
- Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка
адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало
известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за
границу и... и... что писана она действительно господином Шатовым?
- Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии
непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову,
так мне сам Кириллов тогда же и показал.
- Вы, стало быть, сами...
- Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А
что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда
еще тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в
рекомендацию, ну, чорт... а Шатов и распространяет в молодежи. Самого,
дескать, Герцена обо мне мнение.
- Те-те-те, - догадался, наконец, совсем Лембке, - то-то я думаю:
прокламация - это понятно, а стихи зачем?
- Да как уж вам не понять. И чорт знает для чего я вам разболтал!
Слушайте, мне Шатова отдайте, а там чорт дери их всех остальных, даже с
Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится.
Они меня не любят, потому что я воротился... но обещайте мне Шатова, и я вам
их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю
жалкую кучку полагаю человек в девять - в десять. Я сам за ними слежу, от
себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я
еще только разглядываю... впрочем, не совсем близорук. Это как в Х-и
губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два
двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет
шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и все, и уж поверьте, что все; даже
удивились, что тут и все. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счета
иронией заметил Лембке.
- Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу... Не
знали что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, пред мною только
прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и все! Как же
очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете,
если так?
Он судорожно утер платком пот со лба.
- Мне, может, и известно нечто... - ловко уклонился Лембке; - но кто же
этот Кириллов?
- Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк,
сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке,
ну, а этот уж совсем сумасшедший, - совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей
Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы
рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в
Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
- Там, откуда управляют здешним движением?
- Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь на них глядя
только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями что ли?
Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы
умный человек, вот вам вопрос: Отчего не вербуются к ним люди значительнее,
отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось,
мильон собак ищет, а много ли всего отыскали? Семь человек. Говорю вам,
скука возьмет.
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим; "Соловья
баснями не накормишь".
- Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка
адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало
известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за
границу и... и... что писана она действительно господином Шатовым?
- Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии
непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову,
так мне сам Кириллов тогда же и показал.
- Вы, стало быть, сами...
- Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А
что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда
еще тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в
рекомендацию, ну, чорт... а Шатов и распространяет в молодежи. Самого,
дескать, Герцена обо мне мнение.
- Те-те-те, - догадался, наконец, совсем Лембке, - то-то я думаю:
прокламация - это понятно, а стихи зачем?
- Да как уж вам не понять. И чорт знает для чего я вам разболтал!
Слушайте, мне Шатова отдайте, а там чорт дери их всех остальных, даже с
Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится.
Они меня не любят, потому что я воротился... но обещайте мне Шатова, и я вам
их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю
жалкую кучку полагаю человек в девять - в десять. Я сам за ними слежу, от
себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я
еще только разглядываю... впрочем, не совсем близорук. Это как в Х-и
губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два
двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет
шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и все, и уж поверьте, что все; даже
удивились, что тут и все. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счета