х; шесть
дней и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата - не шевелите их еще
шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше - гнездо
разлетится. Но дайте Шатова. Я за Шатова... А всего бы лучше призвать его
секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред
ним завесу... Да он наверно сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек
нервный, несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и
он все сам откроет, но надо шесть дней... А главное, главное - ни
полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет?
- Как? - вытаращил глаза Лембке, - да разве вы Юлии Михайловне ничего
не... открывали?
- Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я
слишком ценю ее дружбу, и высоко уважаю... ну и там все это... но я не
промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете,
опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я
выдал ей, как вам теперь, имена, или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я
почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы все-таки мужчина, человек
серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам
каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских
примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила...
Ведь она отсюда хочет Петербург удивить. Нет-с, горяча слишком, вот что-с.
- Да, в ней есть несколько этой фуги, - не без удовольствия пробормотал
Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается,
кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же
Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать
пару, чтобы польстить и совсем уже покорить "Лембку".
- Именно фуги, - поддакнул он, - пусть она женщина может быть
гениальная, литературная, но - воробьев она распугает. Шести часов не
выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на
женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую
опытность, то-есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете,
что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для
дела.
- Я слышал... - не решался высказать мысль свою Лембке, - я слышал, что
вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили... в роде раскаяния?
- Ну там что бы ни было.
- Да и я, разумеется, не желаю входить... но мне все казалось, вы здесь
до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об
общественных установлениях и наконец о правительстве...
- Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти
мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что
укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.
- Я не про то собственно соглашался и говорил, что рано.
- Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, xe-xe! осторожный
человек! - весело заметил вдруг Петр Степанович. - Слушайте, отец родной,
надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил. Я
не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер
надо было распознать.
- Для чего бы вам мой характер?
- Ну почем я знаю для чего (он опять рассмеялся). - Видите ли, дорогой
и многоуважаемый Андрей Антонович,
дней и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата - не шевелите их еще
шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше - гнездо
разлетится. Но дайте Шатова. Я за Шатова... А всего бы лучше призвать его
секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред
ним завесу... Да он наверно сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек
нервный, несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и
он все сам откроет, но надо шесть дней... А главное, главное - ни
полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет?
- Как? - вытаращил глаза Лембке, - да разве вы Юлии Михайловне ничего
не... открывали?
- Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я
слишком ценю ее дружбу, и высоко уважаю... ну и там все это... но я не
промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете,
опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я
выдал ей, как вам теперь, имена, или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я
почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы все-таки мужчина, человек
серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам
каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских
примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила...
Ведь она отсюда хочет Петербург удивить. Нет-с, горяча слишком, вот что-с.
- Да, в ней есть несколько этой фуги, - не без удовольствия пробормотал
Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается,
кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же
Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать
пару, чтобы польстить и совсем уже покорить "Лембку".
- Именно фуги, - поддакнул он, - пусть она женщина может быть
гениальная, литературная, но - воробьев она распугает. Шести часов не
выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на
женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую
опытность, то-есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете,
что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для
дела.
- Я слышал... - не решался высказать мысль свою Лембке, - я слышал, что
вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили... в роде раскаяния?
- Ну там что бы ни было.
- Да и я, разумеется, не желаю входить... но мне все казалось, вы здесь
до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об
общественных установлениях и наконец о правительстве...
- Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти
мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что
укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.
- Я не про то собственно соглашался и говорил, что рано.
- Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, xe-xe! осторожный
человек! - весело заметил вдруг Петр Степанович. - Слушайте, отец родной,
надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил. Я
не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер
надо было распознать.
- Для чего бы вам мой характер?
- Ну почем я знаю для чего (он опять рассмеялся). - Видите ли, дорогой
и многоуважаемый Андрей Антонович,