йте! Читателя очаруете, потому что даже я оторваться не мог,
да ведь тем сквернее. Читатель глуп попрежнему, следовало бы его умным людям
расталкивать, а вы... Ну да довольно однако, прощайте. Не сердитесь в другой
раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой...
Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый
книжный шкаф, успев между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот
исчез с вытянутым и грустным лицом.
- Я не какой-то такой, а я просто... все неприятности, - пробормотал он
нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу; - садитесь и скажите
ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте
вы вперед с вашею манерой... иногда при делах оно...
- Манеры у меня одни...
- Знаю-с, и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в
хлопотах... Садитесь же.
Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.
III.
- Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? - кивнул он на
прокламацию. - Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в Х-ской
губернии познакомился.
- То-есть в то время, как вы там проживали?
- Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор
наверху нарисован. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та
самая, точнехонько.
- Да, топор. Видите топор.
- Что ж, топора испугались?
- Я не топора-с... и не испугался-с, но дело это... дело такое, тут
обстоятельства.
- Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе, хе. А знаете, у вас на этой
фабрике сами рабочие скоро будут писать прокламации..
- Как это? - строго уставился фон-Лембке.
- Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей
Антонович; романы пишете. А тут надо бы по-старинному.
- Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и
вычистили.
- А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.
- Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.
- Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!
- Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых... - укололся
было опять фон-Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из
любопытства, не скажет ли тот чего новенького.
- А-а, опять старая знакомая! - перебил Петр Степанович, нацелившись на
другую бумажку под преспапье, тоже в роде прокламации, очевидно заграничной
печати, но в стихах; - ну эту я наизусть знаю: Светлая Личность! Посмотрим;
ну так, Светлая Личность и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы.
Где откопали?
- Вы говорите, что видели за границей? - встрепенулся фон-Лембке.
- Еще бы, четыре месяца назад, или даже пять.
- Как много вы однако за границей видели, - тонко посмотрел фон-Лембке.
Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение:
СВЕТЛАЯ ЛИЧНОСТЬ.
Он незнатной был породы,
Он возрос среди народа,
Но гонимый местью царской,
Злобной завистью боярской,
Он обрек себя страданью,
Казням, пыткам, истязанью,
И пошел вещать народу
Братство, равенство, свободу.
И, восстанье начиная,
Он бежал в чужие краи,
Из царева каземата,
От кнута, щипцов и ката.
А народ, восстать готовый
Из-под участи суровой,
От Смоленска до Ташкента
С нетерпеньем ждал студента.
Ждал его он поголовно,
Чт
да ведь тем сквернее. Читатель глуп попрежнему, следовало бы его умным людям
расталкивать, а вы... Ну да довольно однако, прощайте. Не сердитесь в другой
раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой...
Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый
книжный шкаф, успев между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот
исчез с вытянутым и грустным лицом.
- Я не какой-то такой, а я просто... все неприятности, - пробормотал он
нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу; - садитесь и скажите
ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте
вы вперед с вашею манерой... иногда при делах оно...
- Манеры у меня одни...
- Знаю-с, и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в
хлопотах... Садитесь же.
Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.
III.
- Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? - кивнул он на
прокламацию. - Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в Х-ской
губернии познакомился.
- То-есть в то время, как вы там проживали?
- Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор
наверху нарисован. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та
самая, точнехонько.
- Да, топор. Видите топор.
- Что ж, топора испугались?
- Я не топора-с... и не испугался-с, но дело это... дело такое, тут
обстоятельства.
- Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе, хе. А знаете, у вас на этой
фабрике сами рабочие скоро будут писать прокламации..
- Как это? - строго уставился фон-Лембке.
- Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей
Антонович; романы пишете. А тут надо бы по-старинному.
- Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и
вычистили.
- А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.
- Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.
- Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!
- Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых... - укололся
было опять фон-Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из
любопытства, не скажет ли тот чего новенького.
- А-а, опять старая знакомая! - перебил Петр Степанович, нацелившись на
другую бумажку под преспапье, тоже в роде прокламации, очевидно заграничной
печати, но в стихах; - ну эту я наизусть знаю: Светлая Личность! Посмотрим;
ну так, Светлая Личность и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы.
Где откопали?
- Вы говорите, что видели за границей? - встрепенулся фон-Лембке.
- Еще бы, четыре месяца назад, или даже пять.
- Как много вы однако за границей видели, - тонко посмотрел фон-Лембке.
Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение:
СВЕТЛАЯ ЛИЧНОСТЬ.
Он незнатной был породы,
Он возрос среди народа,
Но гонимый местью царской,
Злобной завистью боярской,
Он обрек себя страданью,
Казням, пыткам, истязанью,
И пошел вещать народу
Братство, равенство, свободу.
И, восстанье начиная,
Он бежал в чужие краи,
Из царева каземата,
От кнута, щипцов и ката.
А народ, восстать готовый
Из-под участи суровой,
От Смоленска до Ташкента
С нетерпеньем ждал студента.
Ждал его он поголовно,
Чт