и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не
отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп,
да и водка. Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и боясь обеих
сторон, раскаялся в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы. Если
хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я
один только могу. Но с тем, чтобы мне прощение из третьего отделения по
телеграфу немедленно одному из всех, а другие пусть отвечают. На окошке у
швейцара для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу. Увидав поверю
и приду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион,
ибо чем же я буду жить? Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда.
Надо потихоньку, а не то свернут голову.
"Вашего превосходительства отчаянный человек.
"Припадает к стопам "раскаявшийся вольнодумец Incognito".
Фон-Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда
там никого не было.
- Так вы как же думаете? - спросил чуть не грубо Петр Степанович.
- Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.
- Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь.
- Я главное потому, что так глупо.
- А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили?
- Получал раза два, анонимные.
- Ну уж, разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук?
- Разным слогом и разных рук.
- И шутовские были, как это?
- Да, шутовские, и знаете... очень гадкие.
- Ну коли уж были, так наверно и теперь то же самое.
- А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и
наверно так глупо не напишут.
- Ну да, ну да.
- А что, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно
донести?
- Невероятно, - сухо отрезал Петр Степанович. - Что значит телеграмма
из третьего отделения и пенсион? Пашквиль очевидный.
- Да, да, - устыдился Лембке.
- Знаете что, оставьте-ка это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше чем
тех разыщу.
- Возьмите, - согласился фон-Лембке, с некоторым впрочем колебанием.
- Вы кому-нибудь показывали?
- Нет, как можно, никому.
- То-есть Юлии Михайловне?
- Ах, боже сохрани, и ради бога не показывайте ей сами! - вскричал
Лембке в испуге. - Она будет так потрясена... и рассердится на меня ужасно.
- Да, вам же первому и достанется, скажет, что сами заслужили, коли вам
так пишут. Знаем мы женскую логику. Ну, прощайте. Я вам, может, даже дня
через три этого сочинителя представлю. Главное уговор!
IV.
Петр Степанович был человек может быть и неглупый, но Федька Каторжный
верно выразился о нем, что он "человека сам сочинит, да с ним и живет". Ушел
он от фон-Лембке вполне уверенный, что по крайней мере на шесть дней того
успокоил, а срок этот был ему до крайности нужен. Но идея была ложная, и все
основано было только на том, что он сочинил себе Андрея Антоновича, с самого
начала, и раз навсегда, совершеннейшим простачком.
Как и каждый страдальчески-мнительный человек, Андрей Антонович всякий
раз бывал чрезвычайно и радостно доверчив в первую минуту выхода из
неизвестности. Новый оборот вещей представился ему сначала в довольно
приятном виде, несмотря на некоторые вновь наступавшие хлопотливые
сложности. По крайней мере старые сомнения падали в прах. К тому же он так
устал за последние дни, чувствовал
отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп,
да и водка. Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и боясь обеих
сторон, раскаялся в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы. Если
хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я
один только могу. Но с тем, чтобы мне прощение из третьего отделения по
телеграфу немедленно одному из всех, а другие пусть отвечают. На окошке у
швейцара для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу. Увидав поверю
и приду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион,
ибо чем же я буду жить? Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда.
Надо потихоньку, а не то свернут голову.
"Вашего превосходительства отчаянный человек.
"Припадает к стопам "раскаявшийся вольнодумец Incognito".
Фон-Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда
там никого не было.
- Так вы как же думаете? - спросил чуть не грубо Петр Степанович.
- Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.
- Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь.
- Я главное потому, что так глупо.
- А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили?
- Получал раза два, анонимные.
- Ну уж, разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук?
- Разным слогом и разных рук.
- И шутовские были, как это?
- Да, шутовские, и знаете... очень гадкие.
- Ну коли уж были, так наверно и теперь то же самое.
- А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и
наверно так глупо не напишут.
- Ну да, ну да.
- А что, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно
донести?
- Невероятно, - сухо отрезал Петр Степанович. - Что значит телеграмма
из третьего отделения и пенсион? Пашквиль очевидный.
- Да, да, - устыдился Лембке.
- Знаете что, оставьте-ка это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше чем
тех разыщу.
- Возьмите, - согласился фон-Лембке, с некоторым впрочем колебанием.
- Вы кому-нибудь показывали?
- Нет, как можно, никому.
- То-есть Юлии Михайловне?
- Ах, боже сохрани, и ради бога не показывайте ей сами! - вскричал
Лембке в испуге. - Она будет так потрясена... и рассердится на меня ужасно.
- Да, вам же первому и достанется, скажет, что сами заслужили, коли вам
так пишут. Знаем мы женскую логику. Ну, прощайте. Я вам, может, даже дня
через три этого сочинителя представлю. Главное уговор!
IV.
Петр Степанович был человек может быть и неглупый, но Федька Каторжный
верно выразился о нем, что он "человека сам сочинит, да с ним и живет". Ушел
он от фон-Лембке вполне уверенный, что по крайней мере на шесть дней того
успокоил, а срок этот был ему до крайности нужен. Но идея была ложная, и все
основано было только на том, что он сочинил себе Андрея Антоновича, с самого
начала, и раз навсегда, совершеннейшим простачком.
Как и каждый страдальчески-мнительный человек, Андрей Антонович всякий
раз бывал чрезвычайно и радостно доверчив в первую минуту выхода из
неизвестности. Новый оборот вещей представился ему сначала в довольно
приятном виде, несмотря на некоторые вновь наступавшие хлопотливые
сложности. По крайней мере старые сомнения падали в прах. К тому же он так
устал за последние дни, чувствовал