авиться.
- Вы, наконец, поймите, - продолжал он, - поймите, что, называя вам его
имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?
- Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?
- То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, чорт...
ну, чорт... эта "светлая личность", этот "студент" - это Шатов... вот вам и
все!
- Шатов? То-есть как это Шатов?
- Шатов - это "студент", вот про которого здесь упоминается. Он здесь
живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.
- Знаю, знаю! - прищурился Лембке, - но, позвольте, в чем же собственно
он обвиняется и о чем вы-то, главнейше, ходатайствуете?
- Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще
знал, ведь я ему другом может быть был, - выходил из себя Петр Степанович. -
Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, - махнул он рукой, - все
это ничтожно, все это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не
наберется, а главное - я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и
сами покажете дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую
мечту сумасбродного человека... от несчастий, заметьте, от долгих несчастий,
а не как чорт знает там какой небывалый государственный заговор!..
Он почти задыхался.
- Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, - почти величаво
заключил Лембке; - позвольте, однако же, если б один, то как мог он их
разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-и губернии и... и наконец
главнейшее, где взял?
- Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-все пять человек, ну,
десять, почему я знаю?
- Вы не знаете?
- Да почему мне знать, чорт возьми?
- Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?
- Эх! - махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей
прозорливости вопрошателя; - ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о
прокламациях ничего не знаю, то-есть ровнешенько ничего, чорт возьми,
понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще
кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь... ну, и может Шатов, ну, и еще
кто-нибудь, ну, вот и все, дрянь и мизер... но я за Шатова пришел просить,
его спасти надо, потому что это стихотворение - его, его собственное
сочинение и за границей через него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о
прокламациях ровно ничего не знаю.
- Если стихи - его, то наверно и прокламации. Какие же, однако, данные
заставляют вас подозревать господина Шатова?
Петр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения человека,
выхватил из кармана бумажник, а из него записку.
- Вот данные! - крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул;
оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу,
коротенькая в двух словах:
"Светлую Личность отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу;
печатайте за границей.
Ив. Шатов".
Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна
правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.
- То-есть это вот что, - рванулся Петр Степанович, - значит, что он
написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в
тайной типографии какой-нибудь - и потому просит напечатать за границей...
Кажется, ясно?
- Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это еще н
- Вы, наконец, поймите, - продолжал он, - поймите, что, называя вам его
имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?
- Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?
- То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, чорт...
ну, чорт... эта "светлая личность", этот "студент" - это Шатов... вот вам и
все!
- Шатов? То-есть как это Шатов?
- Шатов - это "студент", вот про которого здесь упоминается. Он здесь
живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.
- Знаю, знаю! - прищурился Лембке, - но, позвольте, в чем же собственно
он обвиняется и о чем вы-то, главнейше, ходатайствуете?
- Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще
знал, ведь я ему другом может быть был, - выходил из себя Петр Степанович. -
Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, - махнул он рукой, - все
это ничтожно, все это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не
наберется, а главное - я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и
сами покажете дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую
мечту сумасбродного человека... от несчастий, заметьте, от долгих несчастий,
а не как чорт знает там какой небывалый государственный заговор!..
Он почти задыхался.
- Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, - почти величаво
заключил Лембке; - позвольте, однако же, если б один, то как мог он их
разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-и губернии и... и наконец
главнейшее, где взял?
- Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-все пять человек, ну,
десять, почему я знаю?
- Вы не знаете?
- Да почему мне знать, чорт возьми?
- Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?
- Эх! - махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей
прозорливости вопрошателя; - ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о
прокламациях ничего не знаю, то-есть ровнешенько ничего, чорт возьми,
понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще
кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь... ну, и может Шатов, ну, и еще
кто-нибудь, ну, вот и все, дрянь и мизер... но я за Шатова пришел просить,
его спасти надо, потому что это стихотворение - его, его собственное
сочинение и за границей через него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о
прокламациях ровно ничего не знаю.
- Если стихи - его, то наверно и прокламации. Какие же, однако, данные
заставляют вас подозревать господина Шатова?
Петр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения человека,
выхватил из кармана бумажник, а из него записку.
- Вот данные! - крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул;
оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу,
коротенькая в двух словах:
"Светлую Личность отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу;
печатайте за границей.
Ив. Шатов".
Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна
правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.
- То-есть это вот что, - рванулся Петр Степанович, - значит, что он
написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в
тайной типографии какой-нибудь - и потому просит напечатать за границей...
Кажется, ясно?
- Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это еще н