, нагнул и начал таскать его с визгами, криками
и слезами. Гигант до того струсил, что даже не защищался и все время, как
его таскали, почти не прерывал молчания; но после таски обиделся со всем
пылом благородного человека. Виргинский всю ночь на коленях умолял жену о
прощении; но прощения не вымолил, потому что все-таки не согласился пойти
извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был обличен в скудости убеждений и в
глупости; последнее потому, что, объясняясь с женщиной, стоял на коленях.
Штабс-капитан вскоре скрылся и явился опять в нашем городе только в самое
последнее время, с своею сестрой и с новыми целями; но о нем впереди.
Немудрено, что бедный "семьянин" отводил у нас душу и нуждался в нашем
обществе. О домашних делах своих он никогда впрочем у нас не высказывался.
Однажды только, возвращаясь со мною от Степана Трофимовича, заговорил было
отдаленно о своем положении, но тут же, схватив меня за руку, пламенно
воскликнул:
- Это ничего; это только частный случай; это нисколько, нисколько не
помешает "общему делу"!
Являлись к нам в кружок и случайные гости; ходил жидок Лямшин, ходил
капитан Картузов. Бывал некоторое время один любознательный старичок, но
помер. Привел-было Липутин ссыльного ксендза Слоньцевского, и некоторое
время его принимали по принципу, но потом и принимать не стали.
IX.
Одно время в городе передавали о нас, что кружок наш рассадник
вольнодумства, разврата и безбожия; да и всегда крепился этот слух. А между
тем у нас была одна самая невинная, милая, вполне русская веселенькая
либеральная болтовня. "Высший либерализм" и "высший либерал", то-есть
либерал без всякой цели, возможны только в одной России. Степану
Трофимовичу, как и всякому остроумному человеку, необходим был слушатель, и
кроме того необходимо было сознание о том, что он исполняет высший долг
пропаганды идей. А наконец надобно же было с кем-нибудь выпить шампанского и
обменяться за вином известного сорта веселенькими мыслями о России и
"русском духе", о боге вообще и о "русском боге" в особенности; повторить в
сотый раз всем известные и всеми натверженные русские скандалезные
анекдотцы. Не прочь мы были и от городских сплетен, при чем доходили иногда
до строгих высоко-нравственных приговоров. Впадали и в общечеловеческое,
строго рассуждали о будущей судьбе Европы и человечества; докторально
предсказывали, что Франция после цезаризма разом ниспадет на степень
второстепенного государства, и совершенно были уверены, что это ужасно скоро
и легко может сделаться. Папе давным-давно предсказали мы роль простого
митрополита в объединенной Италии, и были совершенно убеждены, что весь этот
тысячелетний вопрос, в наш век гуманности, промышленности и железных дорог,
одно только плевое дело. Но ведь "высший русский либерализм" иначе и не
относится к делу. Степан Трофимович говаривал иногда об искусстве и весьма
хорошо, но несколько отвлеченно. Вспоминал иногда о друзьях своей молодости,
- все о лицах, намеченных в истории нашего развития, -вспоминал с умилением
и благоговением, но несколько как бы с завистью. Если уж очень становилось
скучно, то жидок Лямшин (маленький почтамтский чиновник), мастер на
фортепиано, садился играть, а в антрактах представлял свинью, грозу, роды с
первым криком ребенка, и пр. и пр.; для того только и приглашал
и слезами. Гигант до того струсил, что даже не защищался и все время, как
его таскали, почти не прерывал молчания; но после таски обиделся со всем
пылом благородного человека. Виргинский всю ночь на коленях умолял жену о
прощении; но прощения не вымолил, потому что все-таки не согласился пойти
извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был обличен в скудости убеждений и в
глупости; последнее потому, что, объясняясь с женщиной, стоял на коленях.
Штабс-капитан вскоре скрылся и явился опять в нашем городе только в самое
последнее время, с своею сестрой и с новыми целями; но о нем впереди.
Немудрено, что бедный "семьянин" отводил у нас душу и нуждался в нашем
обществе. О домашних делах своих он никогда впрочем у нас не высказывался.
Однажды только, возвращаясь со мною от Степана Трофимовича, заговорил было
отдаленно о своем положении, но тут же, схватив меня за руку, пламенно
воскликнул:
- Это ничего; это только частный случай; это нисколько, нисколько не
помешает "общему делу"!
Являлись к нам в кружок и случайные гости; ходил жидок Лямшин, ходил
капитан Картузов. Бывал некоторое время один любознательный старичок, но
помер. Привел-было Липутин ссыльного ксендза Слоньцевского, и некоторое
время его принимали по принципу, но потом и принимать не стали.
IX.
Одно время в городе передавали о нас, что кружок наш рассадник
вольнодумства, разврата и безбожия; да и всегда крепился этот слух. А между
тем у нас была одна самая невинная, милая, вполне русская веселенькая
либеральная болтовня. "Высший либерализм" и "высший либерал", то-есть
либерал без всякой цели, возможны только в одной России. Степану
Трофимовичу, как и всякому остроумному человеку, необходим был слушатель, и
кроме того необходимо было сознание о том, что он исполняет высший долг
пропаганды идей. А наконец надобно же было с кем-нибудь выпить шампанского и
обменяться за вином известного сорта веселенькими мыслями о России и
"русском духе", о боге вообще и о "русском боге" в особенности; повторить в
сотый раз всем известные и всеми натверженные русские скандалезные
анекдотцы. Не прочь мы были и от городских сплетен, при чем доходили иногда
до строгих высоко-нравственных приговоров. Впадали и в общечеловеческое,
строго рассуждали о будущей судьбе Европы и человечества; докторально
предсказывали, что Франция после цезаризма разом ниспадет на степень
второстепенного государства, и совершенно были уверены, что это ужасно скоро
и легко может сделаться. Папе давным-давно предсказали мы роль простого
митрополита в объединенной Италии, и были совершенно убеждены, что весь этот
тысячелетний вопрос, в наш век гуманности, промышленности и железных дорог,
одно только плевое дело. Но ведь "высший русский либерализм" иначе и не
относится к делу. Степан Трофимович говаривал иногда об искусстве и весьма
хорошо, но несколько отвлеченно. Вспоминал иногда о друзьях своей молодости,
- все о лицах, намеченных в истории нашего развития, -вспоминал с умилением
и благоговением, но несколько как бы с завистью. Если уж очень становилось
скучно, то жидок Лямшин (маленький почтамтский чиновник), мастер на
фортепиано, садился играть, а в антрактах представлял свинью, грозу, роды с
первым криком ребенка, и пр. и пр.; для того только и приглашал