с семьей этого купца он
выехал за границу, скорее в качестве дядьки, чем гувернера; но уж очень
хотелось ему тогда за границу. При детях находилась еще и гувернантка,
бойкая русская барышня, поступившая в дом тоже пред самым выездом и принятая
более за дешевизну. Месяца через два купец ее выгнал "за вольные мысли".
Поплелся за нею и Шатов, и в скорости обвенчался с нею в Женеве. Прожили они
вдвоем недели с три, а потом расстались как вольные и ничем не связанные
люди; конечно, тоже и по бедности. Долго потом скитался он один по Европе,
жил бог знает чем; говорят, чистил на улицах сапоги и в каком-то порте был
носильщиком. Наконец, с год тому назад вернулся к нам в родное гнездо и
поселился со старухой теткой, которую и схоронил через месяц. С сестрой
своею Дашей, тоже воспитанницей Варвары Петровны, жившею у ней фавориткой на
самой благородной ноге, он имел самые редкие и отдаленные сношения. Между
нами был постоянно угрюм и не разговорчив; но изредка, когда затрогивали его
убеждения, раздражался болезненно и был очень невоздержен на язык. "Шатова
надо сначала связать, а потом уж с ним рассуждать", шутил иногда Степан
Трофимович; но он любил его. За границей Шатов радикально изменил некоторые
из прежних социалистических своих убеждений и перескочил в противоположную
крайность. Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг
поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою,
иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют
страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под
свалившимся на них и на половину совсем уже раздавившим их камнем.
Наружностью Шатов вполне соответствовал своим убеждениям: он был неуклюж,
белокур, космат, низкого роста, с широкими плечами, толстыми губами, с очень
густыми, нависшими белобрысыми бровями, с нахмуренным лбом, с неприветливым,
упорно потупленным и как бы чего-то стыдящимся взглядом. На волосах его
вечно оставался один такой вихор, который ни за что не хотел пригладиться и
стоял торчком. Лет ему было двадцать семь или двадцать восемь. "Я не
удивляюсь более, что жена от него сбежала", отнеслась Варвара Петровна
однажды, пристально к нему приглядевшись. Старался он одеваться чистенько,
несмотря на чрезвычайную свою бедность. К Варваре Петровне опять не
обратился за помощию, а пробивался чем бог пошлет; занимался и у купцов. Раз
сидел в лавке, потом совсем-было уехал на пароходе с товаром, приказчичьим
помощником, но заболел пред самою отправкой. Трудно представить себе, какую
нищету способен он был переносить, даже и не думая о ней вовсе. Варвара
Петровна после его болезни переслала ему секретно и анонимно сто рублей. Он
разузнал однако же секрет, подумал, деньги принял и пришел к Варваре
Петровне поблагодарить. Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул
ее ожидания: просидел всего пять минут, молча, тупо уставившись в землю и
глупо улыбаясь, и вдруг, не дослушав ее, и на самом интересном месте
разговора, встал, поклонился как-то боком, косолапо, застыдился в прах,
кстати уж задел и грохнул об пол ее дорогой, наборный рабочий столик, разбил
его и вышел едва живой от позора. Липутин очень укорял его потом за то, что
он не отвергнул тогда с презрением эти его рублей, как от бывшей его
деспотки-помещицы, и не только принял, а
выехал за границу, скорее в качестве дядьки, чем гувернера; но уж очень
хотелось ему тогда за границу. При детях находилась еще и гувернантка,
бойкая русская барышня, поступившая в дом тоже пред самым выездом и принятая
более за дешевизну. Месяца через два купец ее выгнал "за вольные мысли".
Поплелся за нею и Шатов, и в скорости обвенчался с нею в Женеве. Прожили они
вдвоем недели с три, а потом расстались как вольные и ничем не связанные
люди; конечно, тоже и по бедности. Долго потом скитался он один по Европе,
жил бог знает чем; говорят, чистил на улицах сапоги и в каком-то порте был
носильщиком. Наконец, с год тому назад вернулся к нам в родное гнездо и
поселился со старухой теткой, которую и схоронил через месяц. С сестрой
своею Дашей, тоже воспитанницей Варвары Петровны, жившею у ней фавориткой на
самой благородной ноге, он имел самые редкие и отдаленные сношения. Между
нами был постоянно угрюм и не разговорчив; но изредка, когда затрогивали его
убеждения, раздражался болезненно и был очень невоздержен на язык. "Шатова
надо сначала связать, а потом уж с ним рассуждать", шутил иногда Степан
Трофимович; но он любил его. За границей Шатов радикально изменил некоторые
из прежних социалистических своих убеждений и перескочил в противоположную
крайность. Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг
поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою,
иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют
страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под
свалившимся на них и на половину совсем уже раздавившим их камнем.
Наружностью Шатов вполне соответствовал своим убеждениям: он был неуклюж,
белокур, космат, низкого роста, с широкими плечами, толстыми губами, с очень
густыми, нависшими белобрысыми бровями, с нахмуренным лбом, с неприветливым,
упорно потупленным и как бы чего-то стыдящимся взглядом. На волосах его
вечно оставался один такой вихор, который ни за что не хотел пригладиться и
стоял торчком. Лет ему было двадцать семь или двадцать восемь. "Я не
удивляюсь более, что жена от него сбежала", отнеслась Варвара Петровна
однажды, пристально к нему приглядевшись. Старался он одеваться чистенько,
несмотря на чрезвычайную свою бедность. К Варваре Петровне опять не
обратился за помощию, а пробивался чем бог пошлет; занимался и у купцов. Раз
сидел в лавке, потом совсем-было уехал на пароходе с товаром, приказчичьим
помощником, но заболел пред самою отправкой. Трудно представить себе, какую
нищету способен он был переносить, даже и не думая о ней вовсе. Варвара
Петровна после его болезни переслала ему секретно и анонимно сто рублей. Он
разузнал однако же секрет, подумал, деньги принял и пришел к Варваре
Петровне поблагодарить. Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул
ее ожидания: просидел всего пять минут, молча, тупо уставившись в землю и
глупо улыбаясь, и вдруг, не дослушав ее, и на самом интересном месте
разговора, встал, поклонился как-то боком, косолапо, застыдился в прах,
кстати уж задел и грохнул об пол ее дорогой, наборный рабочий столик, разбил
его и вышел едва живой от позора. Липутин очень укорял его потом за то, что
он не отвергнул тогда с презрением эти его рублей, как от бывшей его
деспотки-помещицы, и не только принял, а