и. Свидание друзей было восторженное. Через два дня все
пошло по-старому и даже скучнее старого. "Друг мой", говорил мне Степан
Трофимович через две недели, под величайшим секретом, "друг мой, я открыл
ужасную для меня... новость: Je suis un простой приживальщик et rien de
plus! Mais r-r-rien de plus!"
VIII.
Затем у нас наступило затишье и тянулось почти сплошь все эти девять
лет. Истерические взрывы и рыдания на моем плече, продолжавшиеся регулярно,
нисколько не мешали нашему благоденствию. Удивляюсь, как Степан Трофимович
не растолстел за это время. Покраснел лишь немного его нос и прибавилось
благодушия. Мало-по-малу около него утвердился кружок приятелей, впрочем,
постоянно небольшой. Варвара Петровна хоть и мало касалась кружка, но все мы
признавали ее нашею патронессой. После петербургского урока она поселилась в
нашем городе окончательно; зимой жила в городском своем доме, а летом в
подгородном своем имении. Никогда она не имела столько значения и влияния,
как в последние семь лет, в нашем губернском обществе, то-есть вплоть до
назначения к нам нашего теперешнего губернатора. Прежний губернатор наш,
незабвенный и мягкий Иван Осипович, приходился ей близким родственником и
был когда-то ею облагодетельствован. Супруга его трепетала при одной мысли
не угодить Варваре Петровне, а поклонение губернского общества дошло до
того, что напоминало даже нечто греховное. Было, стало быть, хорошо и
Степану Трофимовичу. Он был членом клуба, осанисто проигрывал и заслужил
почет, хотя многие смотрели на него только как на "ученого". Впоследствии,
когда Варвара Петровна позволила ему жить в другом доме, нам стало еще
свободнее. Мы собирались у него раза по два в неделю; бывало весело,
особенно когда он не жалел шампанского. Вино забиралось в лавке того же
Андреева. Расплачивалась по счету Варвара Петровна каждые полгода, и день
расплаты почти всегда бывал днем холерины. Стариннейшим членом кружка был
Липутин, губернский чиновник, человек уже немолодой, большой либерал и в
городе слывший атеистом. Женат он был во второй раз на молоденькой и
хорошенькой, взял за ней приданое и кроме того имел трех подросших дочерей.
Всю семью держал в страхе божием и взаперти, был чрезмерно скуп и службой
скопил себе домик и капитал. Человек был беспокойный, при том в маленьком
чине; в городе его мало уважали, а в высшем круге не принимали. К тому же он
был явный и не раз уже наказанный сплетник, и наказанный больно, раз одним
офицером, а в другой раз почтенным отцом семейства, помещиком. Но мы любили
его острый ум, любознательность, его особенную злую веселость. Варвара
Петровна не любила его, но он всегда как-то умел к ней подделаться.
Не любила она и Шатова, всего только в последний год ставшего членом
кружка. Шатов был прежде студентом и был исключен после одной студентской
истории из университета; в детстве же был учеником Степана Трофимовича, а
родился крепостным Варвары Петровны, от покойного камердинера ее Павла
Федорова, и был ею облагодетельствован. Не любила она его за гордость и
неблагодарность, и никак не могла простить ему, что он по изгнании из
университета не приехал к ней тотчас же; напротив, даже на тогдашнее
нарочное письмо ее к нему ничего не ответил и предпочел закабалиться к
какому-то цивилизованному купцу учить детей. Вместе
пошло по-старому и даже скучнее старого. "Друг мой", говорил мне Степан
Трофимович через две недели, под величайшим секретом, "друг мой, я открыл
ужасную для меня... новость: Je suis un простой приживальщик et rien de
plus! Mais r-r-rien de plus!"
VIII.
Затем у нас наступило затишье и тянулось почти сплошь все эти девять
лет. Истерические взрывы и рыдания на моем плече, продолжавшиеся регулярно,
нисколько не мешали нашему благоденствию. Удивляюсь, как Степан Трофимович
не растолстел за это время. Покраснел лишь немного его нос и прибавилось
благодушия. Мало-по-малу около него утвердился кружок приятелей, впрочем,
постоянно небольшой. Варвара Петровна хоть и мало касалась кружка, но все мы
признавали ее нашею патронессой. После петербургского урока она поселилась в
нашем городе окончательно; зимой жила в городском своем доме, а летом в
подгородном своем имении. Никогда она не имела столько значения и влияния,
как в последние семь лет, в нашем губернском обществе, то-есть вплоть до
назначения к нам нашего теперешнего губернатора. Прежний губернатор наш,
незабвенный и мягкий Иван Осипович, приходился ей близким родственником и
был когда-то ею облагодетельствован. Супруга его трепетала при одной мысли
не угодить Варваре Петровне, а поклонение губернского общества дошло до
того, что напоминало даже нечто греховное. Было, стало быть, хорошо и
Степану Трофимовичу. Он был членом клуба, осанисто проигрывал и заслужил
почет, хотя многие смотрели на него только как на "ученого". Впоследствии,
когда Варвара Петровна позволила ему жить в другом доме, нам стало еще
свободнее. Мы собирались у него раза по два в неделю; бывало весело,
особенно когда он не жалел шампанского. Вино забиралось в лавке того же
Андреева. Расплачивалась по счету Варвара Петровна каждые полгода, и день
расплаты почти всегда бывал днем холерины. Стариннейшим членом кружка был
Липутин, губернский чиновник, человек уже немолодой, большой либерал и в
городе слывший атеистом. Женат он был во второй раз на молоденькой и
хорошенькой, взял за ней приданое и кроме того имел трех подросших дочерей.
Всю семью держал в страхе божием и взаперти, был чрезмерно скуп и службой
скопил себе домик и капитал. Человек был беспокойный, при том в маленьком
чине; в городе его мало уважали, а в высшем круге не принимали. К тому же он
был явный и не раз уже наказанный сплетник, и наказанный больно, раз одним
офицером, а в другой раз почтенным отцом семейства, помещиком. Но мы любили
его острый ум, любознательность, его особенную злую веселость. Варвара
Петровна не любила его, но он всегда как-то умел к ней подделаться.
Не любила она и Шатова, всего только в последний год ставшего членом
кружка. Шатов был прежде студентом и был исключен после одной студентской
истории из университета; в детстве же был учеником Степана Трофимовича, а
родился крепостным Варвары Петровны, от покойного камердинера ее Павла
Федорова, и был ею облагодетельствован. Не любила она его за гордость и
неблагодарность, и никак не могла простить ему, что он по изгнании из
университета не приехал к ней тотчас же; напротив, даже на тогдашнее
нарочное письмо ее к нему ничего не ответил и предпочел закабалиться к
какому-то цивилизованному купцу учить детей. Вместе