ений, постов
и всего прочего, то не понимаю, кому какое до меня дело? Как бы ни хлопотали
здесь наши доносчики, а иезуитом я быть не желаю. В сорок седьмом году,
Белинский, будучи за границей, послал к Гоголю известное свое письмо, и в
нем горячо укорял того, что тот верует "в какого-то бога". Entre nous soit
dit, ничего не могу вообразить себе комичнее того мгновения, когда Гоголь
(тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и... все письмо! Но откинув смешное
и так как я все-таки с сущностию дела согласен, то скажу и укажу: вот были
люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели
же пожертвовать для него всем и сумели же в то же время не сходиться с ним,
когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях. Не мог же, в самом
деле, Белинский искать спасения в постном масле, или в редьке с горохом!..
Но тут вступался Шатов.
- Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и ничем
для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами, себе в утеху! -
угрюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.
- Это они-то не любили народа! - завопил Степан Трофимович, - о, как
они любили Россию!
- Ни России, ни народа! - завопил и Шатов, сверкая глазами; - нельзя
любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все
они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а
Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно.
Белинский точь-в-точь как Крылова Любопытный не приметил слона в
Кунсткамере, а все внимание свое устремил на французских социальных букашек;
так и покончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало
того что просмотрели народ, - вы с омерзительным презрением к нему
относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один
только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский
народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и бога!
Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют c
ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся
или атеистами или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается.
Вот почему и вы все, и мы все теперь - или гнусные атеисты, или равнодушная,
развратная дрянь и ничего больше! И вы тоже, Степан Трофимович, я вас
нисколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это!
Обыкновенно, проговорив подобный монолог (а с ним это часто случалось),
Шатов схватывал свой картуз и бросался к дверям, в полной уверенности, что
уж теперь все кончено и что он совершенно и навеки порвал свои дружеские
отношения к Степану Трофимовичу. Но тот всегда успевал остановить его
во-время.
- А не помириться ль нам, Шатов, после всех этих милых словечек? -
говаривал он, благодушно протягивая ему с кресел руку.
Неуклюжий, но стыдливый Шатов нежностей не любил. Снаружи человек был
грубый, но про себя, кажется, деликатнейший. Хоть и терял часто меру, но
первый страдал от того сам. Проворчав что-нибудь под нос на призывные слова
Степана Трофимовича и потоптавшись как медведь на месте, он вдруг неожиданно
ухмылялся, откладывал свой картуз и садился на прежний стул, упорно смотря в
землю. Разумеется, приносилось вино, и Степан Трофимович провозглашал
какой-нибудь подходящий тост, например
и всего прочего, то не понимаю, кому какое до меня дело? Как бы ни хлопотали
здесь наши доносчики, а иезуитом я быть не желаю. В сорок седьмом году,
Белинский, будучи за границей, послал к Гоголю известное свое письмо, и в
нем горячо укорял того, что тот верует "в какого-то бога". Entre nous soit
dit, ничего не могу вообразить себе комичнее того мгновения, когда Гоголь
(тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и... все письмо! Но откинув смешное
и так как я все-таки с сущностию дела согласен, то скажу и укажу: вот были
люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели
же пожертвовать для него всем и сумели же в то же время не сходиться с ним,
когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях. Не мог же, в самом
деле, Белинский искать спасения в постном масле, или в редьке с горохом!..
Но тут вступался Шатов.
- Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и ничем
для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами, себе в утеху! -
угрюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.
- Это они-то не любили народа! - завопил Степан Трофимович, - о, как
они любили Россию!
- Ни России, ни народа! - завопил и Шатов, сверкая глазами; - нельзя
любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все
они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а
Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно.
Белинский точь-в-точь как Крылова Любопытный не приметил слона в
Кунсткамере, а все внимание свое устремил на французских социальных букашек;
так и покончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало
того что просмотрели народ, - вы с омерзительным презрением к нему
относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один
только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский
народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и бога!
Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют c
ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся
или атеистами или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается.
Вот почему и вы все, и мы все теперь - или гнусные атеисты, или равнодушная,
развратная дрянь и ничего больше! И вы тоже, Степан Трофимович, я вас
нисколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это!
Обыкновенно, проговорив подобный монолог (а с ним это часто случалось),
Шатов схватывал свой картуз и бросался к дверям, в полной уверенности, что
уж теперь все кончено и что он совершенно и навеки порвал свои дружеские
отношения к Степану Трофимовичу. Но тот всегда успевал остановить его
во-время.
- А не помириться ль нам, Шатов, после всех этих милых словечек? -
говаривал он, благодушно протягивая ему с кресел руку.
Неуклюжий, но стыдливый Шатов нежностей не любил. Снаружи человек был
грубый, но про себя, кажется, деликатнейший. Хоть и терял часто меру, но
первый страдал от того сам. Проворчав что-нибудь под нос на призывные слова
Степана Трофимовича и потоптавшись как медведь на месте, он вдруг неожиданно
ухмылялся, откладывал свой картуз и садился на прежний стул, упорно смотря в
землю. Разумеется, приносилось вино, и Степан Трофимович провозглашал
какой-нибудь подходящий тост, например