еще благодарить потащился. Жил он
уединенно, на краю города, и не любил, если кто-нибудь даже из нас заходил к
нему. На вечера к Степану Трофимовичу являлся постоянно и брал у него читать
газеты и книги.
Являлся на вечера и еще один молодой человек, некто Виргинский, здешний
чиновник, имевший некоторое сходство с Шатовым, хотя повидимому и совершенно
противоположный ему во всех отношениях; но это тоже был "семьянин". Жалкий и
чрезвычайно тихий молодой человек впрочем лет уже тридцати, с значительным
образованием, но больше самоучка. Он был беден, женат, служил и содержал
тетку и сестру своей жены. Супруга его, да и все дамы были самых последних
убеждений, но все это выходило у них несколько грубовато, именно, тут была
"идея, попавшая на улицу", как выразился когда-то Степан Трофимович по
другому поводу. Они все брали из книжек, и по первому даже слуху из
столичных прогрессивных уголков наших, готовы были выбросить за окно все,
что угодно, лишь бы только советовали выбрасывать. M-me Виргинская
занималась у нас в городе повивальною профессией; в девицах она долго жила в
Петербурге. Сам Виргинский был человек редкой чистоты сердца, и редко я
встречал более честный душевный огонь. "Я никогда, никогда не отстану от
этих светлых надежд", говаривал он мне с сияющими глазами. О "светлых
надеждах" он говорил всегда тихо, с сладостию, полушепотом, как бы секретно.
Он был довольно высокого роста, но чрезвычайно тонок и узок в плечах, с
необыкновенно жиденькими, рыжеватого оттенка волосиками. Все высокомерные
насмешки Степана Трофимовича над некоторыми из его мнений он принимал
кротко, возражал же ему иногда очень серьезно и во многом ставил его втупик.
Степан Трофимович обращался с ним ласково, да и вообще ко всем нам относился
отечески.
- Все вы из "недосиженных", - шутливо замечал он Виргинскому, - все
подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и не замечал той огра-ни-чен-ности,
какую встречал в Петербурге chez ces sйminairistes, но все-таки вы
"недосиженные". Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
- А я? - спрашивал Липутин.
- А вы просто золотая средина, которая везде уживется... по-своему.
Липутин обижался.
Рассказывали про Виргинского и, к сожалению, весьма достоверно, что
супруга его, не пробыв с ним и году в законном браке, вдруг объявила ему,
что он отставлен и что она предпочитает Лебядкина. Этот Лебядкин, какой-то
заезжий, оказался потом лицом весьма подозрительным и вовсе даже не был
отставным штабс-капитаном, как сам титуловал себя. Он только умел крутить
усы, пить и болтать самый неловкий вздор, какой только можно вообразить
себе. Этот человек пренеделикатно тотчас же к ним переехал, обрадовавшись
чужому хлебу, ел и спал у них, и стал наконец третировать хозяина свысока.
Уверяли, что Виргинский, при объявлении ему женой отставки, сказал ей: "Друг
мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю", но вряд ли в самом деле
произнесено было такое древне-римское изречение; напротив, говорят, навзрыд
плакал. Однажды, недели две после отставки, все они, всем "семейством",
отправились за город, в рощу кушать чай вместе с знакомыми. Виргинский был
как-то лихорадочно-весело настроен и участвовал в танцах; но вдруг и без
всякой предварительной ссоры схватил гиганта Лебядкина, канканировавшего
соло, обеими руками за волосы
уединенно, на краю города, и не любил, если кто-нибудь даже из нас заходил к
нему. На вечера к Степану Трофимовичу являлся постоянно и брал у него читать
газеты и книги.
Являлся на вечера и еще один молодой человек, некто Виргинский, здешний
чиновник, имевший некоторое сходство с Шатовым, хотя повидимому и совершенно
противоположный ему во всех отношениях; но это тоже был "семьянин". Жалкий и
чрезвычайно тихий молодой человек впрочем лет уже тридцати, с значительным
образованием, но больше самоучка. Он был беден, женат, служил и содержал
тетку и сестру своей жены. Супруга его, да и все дамы были самых последних
убеждений, но все это выходило у них несколько грубовато, именно, тут была
"идея, попавшая на улицу", как выразился когда-то Степан Трофимович по
другому поводу. Они все брали из книжек, и по первому даже слуху из
столичных прогрессивных уголков наших, готовы были выбросить за окно все,
что угодно, лишь бы только советовали выбрасывать. M-me Виргинская
занималась у нас в городе повивальною профессией; в девицах она долго жила в
Петербурге. Сам Виргинский был человек редкой чистоты сердца, и редко я
встречал более честный душевный огонь. "Я никогда, никогда не отстану от
этих светлых надежд", говаривал он мне с сияющими глазами. О "светлых
надеждах" он говорил всегда тихо, с сладостию, полушепотом, как бы секретно.
Он был довольно высокого роста, но чрезвычайно тонок и узок в плечах, с
необыкновенно жиденькими, рыжеватого оттенка волосиками. Все высокомерные
насмешки Степана Трофимовича над некоторыми из его мнений он принимал
кротко, возражал же ему иногда очень серьезно и во многом ставил его втупик.
Степан Трофимович обращался с ним ласково, да и вообще ко всем нам относился
отечески.
- Все вы из "недосиженных", - шутливо замечал он Виргинскому, - все
подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и не замечал той огра-ни-чен-ности,
какую встречал в Петербурге chez ces sйminairistes, но все-таки вы
"недосиженные". Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
- А я? - спрашивал Липутин.
- А вы просто золотая средина, которая везде уживется... по-своему.
Липутин обижался.
Рассказывали про Виргинского и, к сожалению, весьма достоверно, что
супруга его, не пробыв с ним и году в законном браке, вдруг объявила ему,
что он отставлен и что она предпочитает Лебядкина. Этот Лебядкин, какой-то
заезжий, оказался потом лицом весьма подозрительным и вовсе даже не был
отставным штабс-капитаном, как сам титуловал себя. Он только умел крутить
усы, пить и болтать самый неловкий вздор, какой только можно вообразить
себе. Этот человек пренеделикатно тотчас же к ним переехал, обрадовавшись
чужому хлебу, ел и спал у них, и стал наконец третировать хозяина свысока.
Уверяли, что Виргинский, при объявлении ему женой отставки, сказал ей: "Друг
мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю", но вряд ли в самом деле
произнесено было такое древне-римское изречение; напротив, говорят, навзрыд
плакал. Однажды, недели две после отставки, все они, всем "семейством",
отправились за город, в рощу кушать чай вместе с знакомыми. Виргинский был
как-то лихорадочно-весело настроен и участвовал в танцах; но вдруг и без
всякой предварительной ссоры схватил гиганта Лебядкина, канканировавшего
соло, обеими руками за волосы