смеетесь, о, племя! - рванулся было Шатов.
- Успокойтесь, прошу вас; напротив, я именно ждал чего-нибудь в этом
роде.
- Ждали в этом роде? А самому вам не знакомы эти слова?
- Очень знакомы; я слишком предвижу, к чему вы клоните. Вся ваша фраза
и даже выражение народ "богоносец" есть только заключение нашего с вами
разговора, происходившего слишком два года назад, за границей, незадолго
пред вашим отъездом в Америку... По крайней мере сколько я могу теперь
припомнить.
- Это ваша фраза целиком, а не моя. Ваша собственная, а не одно только
заключение нашего разговора. "Нашего" разговора совсем и не было: был
учитель, вещавший огромные слова, и был ученик, воскресший из мертвых. Я тот
ученик, а вы учитель.
- Но если припомнить, вы именно после слов моих как раз и вошли в то
общество и только потом уехали в Америку.
- Да, и я вам писал о том из Америки; я вам обо всем писал. Да, я не
мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что
пошли все восторги моих надежд и все слезы моей ненависти... Трудно менять
богов. Я не поверил вам тогда, потому что не хотел верить, и уцепился в
последний раз за этот помойный клоак... Но семя осталось и возросло.
Серьезно, скажите серьезно, не дочитали письма моего из Америки? Может быть
не читали вовсе?
- Я прочел из него три страницы, две первые и последнюю, и кроме того
бегло переглядел средину. Впрочем я все собирался...
- Э, все равно, бросьте, к чорту! - махнул рукой Шатов. - Если вы
отступились теперь от тогдашних слов про народ,. то как могли вы их тогда
выговорить?.. Вот что давит меня теперь.
- Не шутил же я с вами и тогда; убеждая вас, я, может, еще больше
хлопотал о себе, чем о вас, - загадочно произнес Ставрогин.
- Не шутили! В Америке я лежал три месяца на соломе, рядом с одним...
несчастным и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в
моем сердце бога и родину, в то же самое время даже может быть в те же самые
дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом...
Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления...
Подите, взгляните на него теперь, это ваше создание... Впрочем вы видели.
- Во-первых, замечу вам, что сам Кириллов сейчас только сказал мне, что
он счастлив и что он прекрасен. Ваше предположение о том, что все это
произошло в одно и то же время, почти верно; ну, и что же из всего этого?
Повторяю, я вас ни того, ни другого не обманывал.
- Вы атеист? Теперь атеист?
- Да.
- А тогда?
- Точно так же, как и тогда.
- Я не к себе просил у вас уважения, начиная разговор; с вашим умом, вы
бы могли понять это, - в негодовании пробормотал Шатов.
- Я не встал с первого вашего слова, не закрыл разговора, не ушел от
вас, а сижу до сих пор и смирно отвечаю на ваши вопросы и... крики, стало
быть, не нарушил еще к вам уважения.
Шатов прервал, махнув рукой:
- Вы помните выражение ваше: "атеист не может быть русским", "атеист
тотчас же перестает быть русским", помните это?
- Да? - как бы переспросил Николай Всеволодович.
- Вы спрашиваете? Вы забыли? А между тем это одно из самых точнейших
указаний на одну из главнейших особенностей русского духа, вами угаданную.
Не могли вы этого забыть? Я напомню вам больше, - высказали тогда же: "не
православный не может
- Успокойтесь, прошу вас; напротив, я именно ждал чего-нибудь в этом
роде.
- Ждали в этом роде? А самому вам не знакомы эти слова?
- Очень знакомы; я слишком предвижу, к чему вы клоните. Вся ваша фраза
и даже выражение народ "богоносец" есть только заключение нашего с вами
разговора, происходившего слишком два года назад, за границей, незадолго
пред вашим отъездом в Америку... По крайней мере сколько я могу теперь
припомнить.
- Это ваша фраза целиком, а не моя. Ваша собственная, а не одно только
заключение нашего разговора. "Нашего" разговора совсем и не было: был
учитель, вещавший огромные слова, и был ученик, воскресший из мертвых. Я тот
ученик, а вы учитель.
- Но если припомнить, вы именно после слов моих как раз и вошли в то
общество и только потом уехали в Америку.
- Да, и я вам писал о том из Америки; я вам обо всем писал. Да, я не
мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что
пошли все восторги моих надежд и все слезы моей ненависти... Трудно менять
богов. Я не поверил вам тогда, потому что не хотел верить, и уцепился в
последний раз за этот помойный клоак... Но семя осталось и возросло.
Серьезно, скажите серьезно, не дочитали письма моего из Америки? Может быть
не читали вовсе?
- Я прочел из него три страницы, две первые и последнюю, и кроме того
бегло переглядел средину. Впрочем я все собирался...
- Э, все равно, бросьте, к чорту! - махнул рукой Шатов. - Если вы
отступились теперь от тогдашних слов про народ,. то как могли вы их тогда
выговорить?.. Вот что давит меня теперь.
- Не шутил же я с вами и тогда; убеждая вас, я, может, еще больше
хлопотал о себе, чем о вас, - загадочно произнес Ставрогин.
- Не шутили! В Америке я лежал три месяца на соломе, рядом с одним...
несчастным и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в
моем сердце бога и родину, в то же самое время даже может быть в те же самые
дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом...
Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления...
Подите, взгляните на него теперь, это ваше создание... Впрочем вы видели.
- Во-первых, замечу вам, что сам Кириллов сейчас только сказал мне, что
он счастлив и что он прекрасен. Ваше предположение о том, что все это
произошло в одно и то же время, почти верно; ну, и что же из всего этого?
Повторяю, я вас ни того, ни другого не обманывал.
- Вы атеист? Теперь атеист?
- Да.
- А тогда?
- Точно так же, как и тогда.
- Я не к себе просил у вас уважения, начиная разговор; с вашим умом, вы
бы могли понять это, - в негодовании пробормотал Шатов.
- Я не встал с первого вашего слова, не закрыл разговора, не ушел от
вас, а сижу до сих пор и смирно отвечаю на ваши вопросы и... крики, стало
быть, не нарушил еще к вам уважения.
Шатов прервал, махнув рукой:
- Вы помните выражение ваше: "атеист не может быть русским", "атеист
тотчас же перестает быть русским", помните это?
- Да? - как бы переспросил Николай Всеволодович.
- Вы спрашиваете? Вы забыли? А между тем это одно из самых точнейших
указаний на одну из главнейших особенностей русского духа, вами угаданную.
Не могли вы этого забыть? Я напомню вам больше, - высказали тогда же: "не
православный не может