что
почитает себя только агентом своего общества. Впрочем основная идея не
глупее других в этом роде. У них связи с Internationale; они сумели завести
агентов в России, даже наткнулись на довольно оригинальный прием... но,
разумеется, только теоретически. Что же касается до их здешних намерений, то
ведь движение нашей русской организации такое дело темное и почти всегда
такое неожиданное, что действительно у нас все можно попробовать. Заметьте,
что Верховенский человек упорный.
- Этот клоп, невежда, дуралей, не понимающий ничего в России! - злобно
вскричал Шатов.
- Вы его мало знаете. Это правда, что вообще все они мало понимают в
России, но ведь разве только немножко меньше, чем мы с вами; и при том
Верховенский энтузиаст.
- Верховенский энтузиаст?
- О, да. Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается
в... полупомешанного. Попрошу вас припомнить одно собственное выражение
ваше: "Знаете ли, как может быть силен один человек?" Пожалуста не смейтесь,
он очень в состоянии спустить курок. Они уверены, что я тоже шпион. Все Они,
от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве.
- Но ведь вы не боитесь?
- Н-нет... Я не очень боюсь... Но ваше дело совсем другое. Я вас
предупредил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего
обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких,
как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, -
посмотрел он на часы и встал со стула; - мне хотелось бы сделать вам один
совсем посторонний вопрос.
- Ради бога! - воскликнул Шатов, стремительно вскакивая с места.
- То-есть? - вопросительно посмотрел Николай Всеволодович.
- Делайте, делайте ваш вопрос, ради бога, - в невыразимом волнении
повторял Шатов, - но с тем, что и я вам сделаю вопрос. Я умоляю, что вы
позволите... я не могу... делайте ваш вопрос!
Ставрогин подождал немного и начал:
- Я слышал, что вы имели здесь некоторое влияние на Марью Тимофеевну, и
что она любила вас видеть и слушать. Так ли это?
- Да... слушала... - смутился несколько Шатов.
- Я имею намерение на этих днях публично объявить здесь в городе о
браке моем с нею.
- Разве это возможно? - прошептал чуть не в ужасе Шатов.
- То-есть в каком же смысле? Тут нет никаких затруднений, свидетели
брака здесь. Все это произошло тогда в Петербурге совершенно законным и
спокойным образом, а если не обнаруживалось до сих пор, то потому только,
что двое единственных свидетелей брака, Кириллов и Петр Верховенский, и
наконец сам Лебядкин (которого я имею удовольствие считать теперь моим
родственником) дали тогда слово молчать.
- Я не про то... Вы говорите так спокойно... но продолжайте!
Послушайте, вас ведь не силой принудили к этому браку, ведь нет?
- Нет, меня никто не принуждал силой, - улыбнулся Николай Всеволодович
на задорную поспешность Шатова.
- А что она там про ребенка своего толкует? -торопился в горячке и без
связи Шатов.
- Про ребенка своего толкует? Ба! Я не знал, в первый раз слышу. У ней
не было ребенка и быть не могло: Марья Тимофеевна девица.
- А! Так я и думал! Слушайте!
- Что с вами, Шатов?
Шатов закрыл лицо руками, повернулся, но вдруг крепко схватил за плечо
Ставрогина.
- Знаете ли, знаете ли вы, по крайней мере, - прокричал он, - для
почитает себя только агентом своего общества. Впрочем основная идея не
глупее других в этом роде. У них связи с Internationale; они сумели завести
агентов в России, даже наткнулись на довольно оригинальный прием... но,
разумеется, только теоретически. Что же касается до их здешних намерений, то
ведь движение нашей русской организации такое дело темное и почти всегда
такое неожиданное, что действительно у нас все можно попробовать. Заметьте,
что Верховенский человек упорный.
- Этот клоп, невежда, дуралей, не понимающий ничего в России! - злобно
вскричал Шатов.
- Вы его мало знаете. Это правда, что вообще все они мало понимают в
России, но ведь разве только немножко меньше, чем мы с вами; и при том
Верховенский энтузиаст.
- Верховенский энтузиаст?
- О, да. Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается
в... полупомешанного. Попрошу вас припомнить одно собственное выражение
ваше: "Знаете ли, как может быть силен один человек?" Пожалуста не смейтесь,
он очень в состоянии спустить курок. Они уверены, что я тоже шпион. Все Они,
от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве.
- Но ведь вы не боитесь?
- Н-нет... Я не очень боюсь... Но ваше дело совсем другое. Я вас
предупредил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего
обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких,
как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, -
посмотрел он на часы и встал со стула; - мне хотелось бы сделать вам один
совсем посторонний вопрос.
- Ради бога! - воскликнул Шатов, стремительно вскакивая с места.
- То-есть? - вопросительно посмотрел Николай Всеволодович.
- Делайте, делайте ваш вопрос, ради бога, - в невыразимом волнении
повторял Шатов, - но с тем, что и я вам сделаю вопрос. Я умоляю, что вы
позволите... я не могу... делайте ваш вопрос!
Ставрогин подождал немного и начал:
- Я слышал, что вы имели здесь некоторое влияние на Марью Тимофеевну, и
что она любила вас видеть и слушать. Так ли это?
- Да... слушала... - смутился несколько Шатов.
- Я имею намерение на этих днях публично объявить здесь в городе о
браке моем с нею.
- Разве это возможно? - прошептал чуть не в ужасе Шатов.
- То-есть в каком же смысле? Тут нет никаких затруднений, свидетели
брака здесь. Все это произошло тогда в Петербурге совершенно законным и
спокойным образом, а если не обнаруживалось до сих пор, то потому только,
что двое единственных свидетелей брака, Кириллов и Петр Верховенский, и
наконец сам Лебядкин (которого я имею удовольствие считать теперь моим
родственником) дали тогда слово молчать.
- Я не про то... Вы говорите так спокойно... но продолжайте!
Послушайте, вас ведь не силой принудили к этому браку, ведь нет?
- Нет, меня никто не принуждал силой, - улыбнулся Николай Всеволодович
на задорную поспешность Шатова.
- А что она там про ребенка своего толкует? -торопился в горячке и без
связи Шатов.
- Про ребенка своего толкует? Ба! Я не знал, в первый раз слышу. У ней
не было ребенка и быть не могло: Марья Тимофеевна девица.
- А! Так я и думал! Слушайте!
- Что с вами, Шатов?
Шатов закрыл лицо руками, повернулся, но вдруг крепко схватил за плечо
Ставрогина.
- Знаете ли, знаете ли вы, по крайней мере, - прокричал он, - для