тов, - я объявил честно, что я расхожусь с
ними во всем! Это мое право, право совести и мысли... Я не потерплю! Нет
силы, которая бы могла...
- Знаете, вы не кричите, - очень серьезно остановил его Николай
Всеволодович, - этот Верховенский такой человечек, что может быть нас теперь
подслушивает, своим или чужим ухом, в ваших же сенях пожалуй. Даже пьяница
Лебядкин чуть ли не обязан был за вами следить, а вы может быть за ним, не
так ли? Скажите лучше: согласился теперь Верховенский на ваши аргументы или
нет?
- Он согласился; он сказал, что можно, и что я имею право...
- Ну, так он вас обманывает. Я знаю, что даже Кириллов, который к ним
почти вовсе не принадлежит, доставил об вас сведения; а агентов у них много,
даже таких, которые и не знают, что служат обществу. За вами всегда
надсматривали. Петр Верховенский между прочим приехал сюда за тем, чтобы
порешить ваше дело совсем, и имеет на то полномочие, а именно: истребить вас
в удобную минуту, как слишком много знающего и могущего донести. Повторяю
вам, что это наверно; и позвольте прибавить, что они почему-то совершенно
убеждены, что вы шпион, и если еще не донесли, то донесете. Правда это?
Шатов скривил рот, услыхав такой вопрос, высказанный таким обыкновенным
тоном.
- Если б я и был шпион, то кому доносить? - злобно проговорил он, не
отвечая прямо. - Нет, оставьте меня, к чорту меня! - вскричал он, вдруг
схватываясь за первоначальную, слишком потрясшую его мысль, по всем
признакам несравненно сильнее, чем известие о собственной опасности: - Вы,
вы, Ставрогин, как могли вы затереть себя в такую бесстыдную, бездарную
лакейскую нелепость! Вы член их общества! Это ли подвиг Николая Ставрогина!
- вскричал он чуть не в отчаянии.
Он даже сплеснул руками, точно ничего не могло быть для него горше и
безотраднее такого открытия.
- Извините, - действительно удивился Николай Всеволодович, - но вы,
кажется, смотрите на меня как на какое-то солнце, а на себя как на какую-то
букашку сравнительно со мной. Я заметил это даже по вашему письму из
Америки.
- Вы... вы знаете... Ах, бросим лучше обо мне совсем, совсем! - оборвал
вдруг Шатов. - Если можете что-нибудь объяснить о себе, то объясните... На
мой вопрос! - повторял он в жару.
- С удовольствием. Вы спрашиваете: как мог я затереться в такую
трущобу? После моего сообщения я вам даже обязан некоторою откровенностию по
этому делу. Видите, в строгом смысле я к этому обществу совсем не
принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их
оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я
им не товарищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный
человек. Я отчасти участвовал в переорганизации общества по новому плану, и
только. Но они теперь одумались и решили про себя, что и меня отпустить
опасно и, кажется, я тоже приговорен.
- О, у них все смертная казнь и все на предписаниях, на бумагах с
печатями, три с половиной человека подписывают. И вы верите, что они в
состоянии!
- Тут отчасти вы правы, отчасти нет, - продолжал с прежним равнодушием,
даже вяло Ставрогин. - Сомнения нет, что много фантазии, как и всегда в этих
случаях: кучка преувеличивает свой рост и значение. Если хотите, то,
по-моему, их всего и есть один Петр Верховенский, и уж он слишком добр,
ними во всем! Это мое право, право совести и мысли... Я не потерплю! Нет
силы, которая бы могла...
- Знаете, вы не кричите, - очень серьезно остановил его Николай
Всеволодович, - этот Верховенский такой человечек, что может быть нас теперь
подслушивает, своим или чужим ухом, в ваших же сенях пожалуй. Даже пьяница
Лебядкин чуть ли не обязан был за вами следить, а вы может быть за ним, не
так ли? Скажите лучше: согласился теперь Верховенский на ваши аргументы или
нет?
- Он согласился; он сказал, что можно, и что я имею право...
- Ну, так он вас обманывает. Я знаю, что даже Кириллов, который к ним
почти вовсе не принадлежит, доставил об вас сведения; а агентов у них много,
даже таких, которые и не знают, что служат обществу. За вами всегда
надсматривали. Петр Верховенский между прочим приехал сюда за тем, чтобы
порешить ваше дело совсем, и имеет на то полномочие, а именно: истребить вас
в удобную минуту, как слишком много знающего и могущего донести. Повторяю
вам, что это наверно; и позвольте прибавить, что они почему-то совершенно
убеждены, что вы шпион, и если еще не донесли, то донесете. Правда это?
Шатов скривил рот, услыхав такой вопрос, высказанный таким обыкновенным
тоном.
- Если б я и был шпион, то кому доносить? - злобно проговорил он, не
отвечая прямо. - Нет, оставьте меня, к чорту меня! - вскричал он, вдруг
схватываясь за первоначальную, слишком потрясшую его мысль, по всем
признакам несравненно сильнее, чем известие о собственной опасности: - Вы,
вы, Ставрогин, как могли вы затереть себя в такую бесстыдную, бездарную
лакейскую нелепость! Вы член их общества! Это ли подвиг Николая Ставрогина!
- вскричал он чуть не в отчаянии.
Он даже сплеснул руками, точно ничего не могло быть для него горше и
безотраднее такого открытия.
- Извините, - действительно удивился Николай Всеволодович, - но вы,
кажется, смотрите на меня как на какое-то солнце, а на себя как на какую-то
букашку сравнительно со мной. Я заметил это даже по вашему письму из
Америки.
- Вы... вы знаете... Ах, бросим лучше обо мне совсем, совсем! - оборвал
вдруг Шатов. - Если можете что-нибудь объяснить о себе, то объясните... На
мой вопрос! - повторял он в жару.
- С удовольствием. Вы спрашиваете: как мог я затереться в такую
трущобу? После моего сообщения я вам даже обязан некоторою откровенностию по
этому делу. Видите, в строгом смысле я к этому обществу совсем не
принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их
оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я
им не товарищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный
человек. Я отчасти участвовал в переорганизации общества по новому плану, и
только. Но они теперь одумались и решили про себя, что и меня отпустить
опасно и, кажется, я тоже приговорен.
- О, у них все смертная казнь и все на предписаниях, на бумагах с
печатями, три с половиной человека подписывают. И вы верите, что они в
состоянии!
- Тут отчасти вы правы, отчасти нет, - продолжал с прежним равнодушием,
даже вяло Ставрогин. - Сомнения нет, что много фантазии, как и всегда в этих
случаях: кучка преувеличивает свой рост и значение. Если хотите, то,
по-моему, их всего и есть один Петр Верховенский, и уж он слишком добр,