о и до
конца. Никогда еще не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий
бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей,
когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то
умирают боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем
особливее его бог. Никогда еще не было народа без религии, то-есть без
понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и
добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов
становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда
самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда
разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра,
хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же
давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый
страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до
нынешнего столетия. Полунаука - это деспот, каких еще не приходило до сих
пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все
преклонилось с любовью и суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым
трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему. Все это ваши собственные
слова, Ставрогин, кроме только слов о полунауке; эти мои, потому что я сам
только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и
даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова.
- Не думаю, чтобы не изменили, - осторожно заметил Ставрогин; - вы
пламенно приняли и пламенно переиначили, не замечая того. Уж одно то, что вы
бога низводите до простого аттрибута народности...
Он с усиленным и особливым вниманием начал вдруг следить за Шатовым, и
не столько за словами его, сколько за ним самим.
- Низвожу бога до аттрибута народности? - вскричал Шатов, - напротив,
народ возношу до бога. Да и было ли когда-нибудь иначе? Народ - это тело
божие. Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога
особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения;
пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных
богов. Так веровали все с начала веков, все великие народы по крайней мере,
все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества. Против
факта идти нельзя. Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного,
и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру
свою религию, то-есть философию и искусство. Рим обоготворил народ в
государстве и завещал народам государство. Франция в продолжение всей своей
длинной истории была одним лишь воплощением и развитием идеи римского бога,
и если сбросила наконец в бездну своего римского бога и ударилась в атеизм,
который называется у них покамест социализмом, то единственно потому лишь,
что атеизм все-таки здоровее римского католичества. Если великий народ не
верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если
не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею
истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же
обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный
великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в
человечестве, или даже с первостепенною, а непреме
конца. Никогда еще не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий
бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей,
когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то
умирают боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем
особливее его бог. Никогда еще не было народа без религии, то-есть без
понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и
добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов
становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда
самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда
разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра,
хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же
давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый
страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до
нынешнего столетия. Полунаука - это деспот, каких еще не приходило до сих
пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все
преклонилось с любовью и суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым
трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему. Все это ваши собственные
слова, Ставрогин, кроме только слов о полунауке; эти мои, потому что я сам
только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и
даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова.
- Не думаю, чтобы не изменили, - осторожно заметил Ставрогин; - вы
пламенно приняли и пламенно переиначили, не замечая того. Уж одно то, что вы
бога низводите до простого аттрибута народности...
Он с усиленным и особливым вниманием начал вдруг следить за Шатовым, и
не столько за словами его, сколько за ним самим.
- Низвожу бога до аттрибута народности? - вскричал Шатов, - напротив,
народ возношу до бога. Да и было ли когда-нибудь иначе? Народ - это тело
божие. Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога
особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения;
пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных
богов. Так веровали все с начала веков, все великие народы по крайней мере,
все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества. Против
факта идти нельзя. Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного,
и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру
свою религию, то-есть философию и искусство. Рим обоготворил народ в
государстве и завещал народам государство. Франция в продолжение всей своей
длинной истории была одним лишь воплощением и развитием идеи римского бога,
и если сбросила наконец в бездну своего римского бога и ударилась в атеизм,
который называется у них покамест социализмом, то единственно потому лишь,
что атеизм все-таки здоровее римского католичества. Если великий народ не
верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если
не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею
истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же
обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный
великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в
человечестве, или даже с первостепенною, а непреме