нно и исключительно с
первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а, стало
быть, только единый из народов и может иметь бога истинного, хотя бы
остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ
"богоносец" - это- русский народ и... и... и неужели, неужели вы меня
почитаете за такого дурака, Ставрогин, - неистово возопил он вдруг, -
который уж и различить не умеет, что слова его в эту минуту или старая,
дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах,
или совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и
воскресения и... и какое мне дело до вашего смеха в эту минуту! Какое мне
дело до того, что вы не понимаете меня совершенно, совершенно, ни слова, ни
звука!.. О, как я презираю ваш гордый смех и взгляд в эту минуту!
Он вскочил с места; даже пена показалась на губах его.
- Напротив, Шатов, напротив, - необыкновенно серьезно и сдержанно
проговорил Ставрогин, не подымаясь с места, - напротив, вы горячими словами
вашими воскресили во мне много чрезвычайно сильных воспоминаний. В ваших
словах я признаю мое собственное настроение два года назад, и теперь уже я
не скажу вам, как давеча, что вы мои тогдашние мысли преувеличили. Мне
кажется даже, что они были еще исключительнее, еще самовластнее, и уверяю
вас в третий раз, что я очень желал бы подтвердить все, что вы теперь
говорили, даже до последнего слова, но...
- Но вам надо зайца?
- Что-о?
- Ваше же подлое выражение, - злобно засмеялся Шатов, усаживаясь опять:
- "чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы уверовать в бога, надо
бога", это вы в Петербурге, говорят, приговаривали, как Ноздрев, который
хотел поймать зайца за задние ноги.
- Нет, тот именно хвалился, что уж поймал его. Кстати, позвольте однако
же и вас обеспокоить вопросом, тем более, что я, мне кажется, имею на него
теперь полное право. Скажите мне: ваш-то заяц пойман ли, аль еще бегает?
- Не смейте меня спрашивать такими словами, спрашивайте другими,
другими! - весь вдруг задрожал Шатов.
- Извольте, другими, - сурово посмотрел на него Николай Всеволодович; -
я хотел лишь узнать: веруете вы сами в бога или нет?
- Я верую в Россию, я верую в ее православие... Я верую в тело
Христово... Я верую, что новое пришествие совершится в России... Я верую...
- залепетал в исступлении Шатов.
- А в бога? В бога?
- Я... я буду веровать в бога.
Ни один мускул не двинулся в лице Ставрогина. Шатов пламенно, с
вызовом, смотрел на него, точно сжечь хотел его своим взглядом.
- Я ведь не сказал же вам, что я не верую вовсе! - вскричал он наконец;
- я только лишь знать даю, что я несчастная, скучная книга и более ничего
покамест, покамест... Но погибай мое имя! Дело в вас, а не во мне... Я
человек без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше, как
всякий человек без таланта. Погибай же и моя кровь! Я об вас говорю, я вас
два года здесь ожидал... Я для вас теперь полчаса пляшу нагишом. Вы, вы одни
могли бы поднять это знамя!.. Он не договорил и как бы в отчаянии,
облокотившись на стол, подпер обеими руками голову.
- Я вам только кстати замечу, как странность, - перебил вдруг
Ставрогин, - почему это мне все навязывают какое-то знамя? Петр Верховенский
тоже убежден, что я мог бы "поднят
первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а, стало
быть, только единый из народов и может иметь бога истинного, хотя бы
остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ
"богоносец" - это- русский народ и... и... и неужели, неужели вы меня
почитаете за такого дурака, Ставрогин, - неистово возопил он вдруг, -
который уж и различить не умеет, что слова его в эту минуту или старая,
дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах,
или совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и
воскресения и... и какое мне дело до вашего смеха в эту минуту! Какое мне
дело до того, что вы не понимаете меня совершенно, совершенно, ни слова, ни
звука!.. О, как я презираю ваш гордый смех и взгляд в эту минуту!
Он вскочил с места; даже пена показалась на губах его.
- Напротив, Шатов, напротив, - необыкновенно серьезно и сдержанно
проговорил Ставрогин, не подымаясь с места, - напротив, вы горячими словами
вашими воскресили во мне много чрезвычайно сильных воспоминаний. В ваших
словах я признаю мое собственное настроение два года назад, и теперь уже я
не скажу вам, как давеча, что вы мои тогдашние мысли преувеличили. Мне
кажется даже, что они были еще исключительнее, еще самовластнее, и уверяю
вас в третий раз, что я очень желал бы подтвердить все, что вы теперь
говорили, даже до последнего слова, но...
- Но вам надо зайца?
- Что-о?
- Ваше же подлое выражение, - злобно засмеялся Шатов, усаживаясь опять:
- "чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы уверовать в бога, надо
бога", это вы в Петербурге, говорят, приговаривали, как Ноздрев, который
хотел поймать зайца за задние ноги.
- Нет, тот именно хвалился, что уж поймал его. Кстати, позвольте однако
же и вас обеспокоить вопросом, тем более, что я, мне кажется, имею на него
теперь полное право. Скажите мне: ваш-то заяц пойман ли, аль еще бегает?
- Не смейте меня спрашивать такими словами, спрашивайте другими,
другими! - весь вдруг задрожал Шатов.
- Извольте, другими, - сурово посмотрел на него Николай Всеволодович; -
я хотел лишь узнать: веруете вы сами в бога или нет?
- Я верую в Россию, я верую в ее православие... Я верую в тело
Христово... Я верую, что новое пришествие совершится в России... Я верую...
- залепетал в исступлении Шатов.
- А в бога? В бога?
- Я... я буду веровать в бога.
Ни один мускул не двинулся в лице Ставрогина. Шатов пламенно, с
вызовом, смотрел на него, точно сжечь хотел его своим взглядом.
- Я ведь не сказал же вам, что я не верую вовсе! - вскричал он наконец;
- я только лишь знать даю, что я несчастная, скучная книга и более ничего
покамест, покамест... Но погибай мое имя! Дело в вас, а не во мне... Я
человек без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше, как
всякий человек без таланта. Погибай же и моя кровь! Я об вас говорю, я вас
два года здесь ожидал... Я для вас теперь полчаса пляшу нагишом. Вы, вы одни
могли бы поднять это знамя!.. Он не договорил и как бы в отчаянии,
облокотившись на стол, подпер обеими руками голову.
- Я вам только кстати замечу, как странность, - перебил вдруг
Ставрогин, - почему это мне все навязывают какое-то знамя? Петр Верховенский
тоже убежден, что я мог бы "поднят