дущую вечную жизнь?
- Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы
доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.
- Вы надеетесь дойти до такой минуты?
- Да.
- Это вряд ли в наше время возможно, - тоже без всякой иронии отозвался
Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво. - В Апокалипсисе ангел
клянется, что времени больше не будет.
- Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек
счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень
верная мысль.
- Куда ж его спрячут?
- Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.
- Старые философские места, одни и те же с начала веков, - с каким-то
брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.
- Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда!
- подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее
заключалась чуть не победа.
- Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?
- Да, очень счастлив, - ответил тот, как бы давая самый обыкновенный
ответ.
- Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?
- Гм... я теперь не браню. Я еще не знал тогда, что был счастлив.
Видали вы лист, с дерева лист?
- Видал.
- Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром
носило. Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и
представлял лист зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал
глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.
- Это что же, аллегория?
- Н-нет... зачем? Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош.
Все хорошо.
- Все?
- Все. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только
потому. Это все, все! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту.
Эта свекровь умрет, а девочка останется - все хорошо. Я вдруг открыл.
- А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку - это хорошо?
- Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не
размозжит, и то хорошо. Все хорошо, все. Всем тем хорошо, кто знает, что все
хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они
не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше
нет никакой!
- Когда же вы узнали, что вы так счастливы?
- На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была
среда, ночью.
- По какому же поводу?
- Не помню, так; ходил по комнате... все равно. Я часы остановил, было
тридцать семь минут третьего.
- В эмблему того, что время должно остановиться?
Кириллов промолчал.
- Они нехороши, - начал он вдруг опять, - потому что не знают, что они
хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что
они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.
- Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?
- Я хорош.
- С этим я впрочем согласен, - нахмуренно пробормотал Ставрогин.
- Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.
- Кто учил, того распяли.
- Он придет, и имя ему человекобог.
- Богочеловек?
- Человекобог, в этом разница.
- Уж не вы ли и лампадку зажигаете?
- Да, это я зажег.
- Уверовали?
- Старуха любит, чтобы лампадку... а ей сегодня некогда, - пробормотал
Кириллов.
- А сами еще не молитесь?
- Я всем
- Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы
доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.
- Вы надеетесь дойти до такой минуты?
- Да.
- Это вряд ли в наше время возможно, - тоже без всякой иронии отозвался
Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво. - В Апокалипсисе ангел
клянется, что времени больше не будет.
- Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек
счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень
верная мысль.
- Куда ж его спрячут?
- Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.
- Старые философские места, одни и те же с начала веков, - с каким-то
брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.
- Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда!
- подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее
заключалась чуть не победа.
- Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?
- Да, очень счастлив, - ответил тот, как бы давая самый обыкновенный
ответ.
- Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?
- Гм... я теперь не браню. Я еще не знал тогда, что был счастлив.
Видали вы лист, с дерева лист?
- Видал.
- Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром
носило. Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и
представлял лист зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал
глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.
- Это что же, аллегория?
- Н-нет... зачем? Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош.
Все хорошо.
- Все?
- Все. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только
потому. Это все, все! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту.
Эта свекровь умрет, а девочка останется - все хорошо. Я вдруг открыл.
- А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку - это хорошо?
- Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не
размозжит, и то хорошо. Все хорошо, все. Всем тем хорошо, кто знает, что все
хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они
не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше
нет никакой!
- Когда же вы узнали, что вы так счастливы?
- На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была
среда, ночью.
- По какому же поводу?
- Не помню, так; ходил по комнате... все равно. Я часы остановил, было
тридцать семь минут третьего.
- В эмблему того, что время должно остановиться?
Кириллов промолчал.
- Они нехороши, - начал он вдруг опять, - потому что не знают, что они
хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что
они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.
- Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?
- Я хорош.
- С этим я впрочем согласен, - нахмуренно пробормотал Ставрогин.
- Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.
- Кто учил, того распяли.
- Он придет, и имя ему человекобог.
- Богочеловек?
- Человекобог, в этом разница.
- Уж не вы ли и лампадку зажигаете?
- Да, это я зажег.
- Уверовали?
- Старуха любит, чтобы лампадку... а ей сегодня некогда, - пробормотал
Кириллов.
- А сами еще не молитесь?
- Я всем