ла?
-- Да.
Алеша слушал чрезвычайно внимательно.
-- Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и прапорщиком состоял, но всђ
равно как бы под надзором, в роде как ссыльный какой. А городишко принимал
меня страшно хорошо. Денег я бросал много, верили, что я богат, я и сам
тому верил. А впрочем чем-то и другим я им должно быть угодил. Хоть и
головами покивали, а право любили. Мой подполковник, старик уже, не взлюбил
меня вдруг. Придирался ко мне; да рука у меня была, к тому же весь город за
меня стоял, придраться нельзя было очень-то. Виноват был я и сам, сам
нарочно почтения не отдавал надлежащего. Гордился. У этого старого упрямца,
недурного очень человека и добродушнейшего хлебосола, были когда-то две
жены, обе померли. Одна, первая, была из каких-то простых и оставила ему
дочь, тоже простую. Была уже при мне девою лет двадцати четырех и жила с
отцом вместе с теткой, сестрой покойной матери. Тетка -- бессловесная
простота, а племянница, старшая дочь подполковника, -- бойкая простота.
Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчик, я прелестнее
характера женского не знал, как этой девицы, Агафьей звали ее, -- представь
себе, Агафьей Ивановной. Да и недурна она вовсе была, в русском вкусе --
высокая, дебелая, полнотелая, с глазами прекрасными, лицо, положим,
грубоватое. Не выходила замуж, хотя двое сватались, отказала и веселости не
теряла. Сошелся я с ней -- не этаким образом, нет, тут было чисто, а так,
по-дружески. Я ведь часто с женщинами сходился совершенно безгрешно,
по-дружески. Болтаю с ней такие откровенные вещи, что ух! а она только
смеется. Многие женщины откровенности любят, заметь себе, а она к тому же
была девушка, что очень меня веселило. И вот еще что: никак бы ее барышней
нельзя было назвать. Жили они у отца с теткой, как-то добровольно принижая
себя, со всем другим обществом не равняясь. Ее все любили и нуждались в
ней, потому что портниха была знатная: был талант, денег за услуги не
требовала, делала из любезности, но когда дарили -- не отказывалась
принять. Подполковник же, тот -- куда! Подполковник был одно из самых
первых лиц по нашему месту. Жил широко, принимал весь город, ужины, танцы.
Когда я приехал и в баталион поступил, заговорили во всем городишке, что
вскоре пожалует к нам, из столицы, вторая дочь подполковника, раскрасавица
из красавиц, а теперь только что де вышла из аристократического столичного
одного института. Эта вторая дочь -- вот эта самая Катерина Ивановна и
есть, и уже от второй жены подполковника. А вторая эта жена, уже покойница,
была из знатного, какого-то большого генеральского дома, хотя впрочем, как
мне достоверно известно денег подполковнику тоже никаких не принесла.
Значит была с родней, да и только, разве там какие надежды, а в наличности
ничего. И однако, когда приехала институтка (погостить, а не навсегда),
весь городишко у нас точно обновился, самые знатные наши дамы, -- две
превосходительные, одна полковница, да и все, все за ними, тотчас же
приняли участие, расхватали ее, веселить начали, царица балов, пикников,
живые картины состряпали в пользу каких-то гувернанток. Я молчу, я кучу, я
одну штуку именно тогда удрал такую, что весь город тогда загалдел. Вижу,
она меня раз обмерила взглядом, у батарейного командира это было, да я
тогда не подошел: пренебрегаю, дескать, знакомиться. Подошел я к ней уже
несколько спустя, тоже на вечере, заговорил, еле поглядела, презрительные
губки сложила, а, думаю, подожди, отмщу! Бу
-- Да.
Алеша слушал чрезвычайно внимательно.
-- Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и прапорщиком состоял, но всђ
равно как бы под надзором, в роде как ссыльный какой. А городишко принимал
меня страшно хорошо. Денег я бросал много, верили, что я богат, я и сам
тому верил. А впрочем чем-то и другим я им должно быть угодил. Хоть и
головами покивали, а право любили. Мой подполковник, старик уже, не взлюбил
меня вдруг. Придирался ко мне; да рука у меня была, к тому же весь город за
меня стоял, придраться нельзя было очень-то. Виноват был я и сам, сам
нарочно почтения не отдавал надлежащего. Гордился. У этого старого упрямца,
недурного очень человека и добродушнейшего хлебосола, были когда-то две
жены, обе померли. Одна, первая, была из каких-то простых и оставила ему
дочь, тоже простую. Была уже при мне девою лет двадцати четырех и жила с
отцом вместе с теткой, сестрой покойной матери. Тетка -- бессловесная
простота, а племянница, старшая дочь подполковника, -- бойкая простота.
Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчик, я прелестнее
характера женского не знал, как этой девицы, Агафьей звали ее, -- представь
себе, Агафьей Ивановной. Да и недурна она вовсе была, в русском вкусе --
высокая, дебелая, полнотелая, с глазами прекрасными, лицо, положим,
грубоватое. Не выходила замуж, хотя двое сватались, отказала и веселости не
теряла. Сошелся я с ней -- не этаким образом, нет, тут было чисто, а так,
по-дружески. Я ведь часто с женщинами сходился совершенно безгрешно,
по-дружески. Болтаю с ней такие откровенные вещи, что ух! а она только
смеется. Многие женщины откровенности любят, заметь себе, а она к тому же
была девушка, что очень меня веселило. И вот еще что: никак бы ее барышней
нельзя было назвать. Жили они у отца с теткой, как-то добровольно принижая
себя, со всем другим обществом не равняясь. Ее все любили и нуждались в
ней, потому что портниха была знатная: был талант, денег за услуги не
требовала, делала из любезности, но когда дарили -- не отказывалась
принять. Подполковник же, тот -- куда! Подполковник был одно из самых
первых лиц по нашему месту. Жил широко, принимал весь город, ужины, танцы.
Когда я приехал и в баталион поступил, заговорили во всем городишке, что
вскоре пожалует к нам, из столицы, вторая дочь подполковника, раскрасавица
из красавиц, а теперь только что де вышла из аристократического столичного
одного института. Эта вторая дочь -- вот эта самая Катерина Ивановна и
есть, и уже от второй жены подполковника. А вторая эта жена, уже покойница,
была из знатного, какого-то большого генеральского дома, хотя впрочем, как
мне достоверно известно денег подполковнику тоже никаких не принесла.
Значит была с родней, да и только, разве там какие надежды, а в наличности
ничего. И однако, когда приехала институтка (погостить, а не навсегда),
весь городишко у нас точно обновился, самые знатные наши дамы, -- две
превосходительные, одна полковница, да и все, все за ними, тотчас же
приняли участие, расхватали ее, веселить начали, царица балов, пикников,
живые картины состряпали в пользу каких-то гувернанток. Я молчу, я кучу, я
одну штуку именно тогда удрал такую, что весь город тогда загалдел. Вижу,
она меня раз обмерила взглядом, у батарейного командира это было, да я
тогда не подошел: пренебрегаю, дескать, знакомиться. Подошел я к ней уже
несколько спустя, тоже на вечере, заговорил, еле поглядела, презрительные
губки сложила, а, думаю, подожди, отмщу! Бу