I. ЛИЗАВЕТА СМЕРДЯЩАЯ.
Тут было одно особенное обстоятельство, которое глубоко потрясло Григория,
окончательно укрепив в нем одно неприятное и омерзительное прежнее
подозрение. Эта Лизавета Смердящая была очень малого роста девка, "двух
аршин с малым", как умилительно вспоминали о ней после ее смерти многие из
богомольных старушек нашего городка. Двадцатилетнее лицо ее, здоровое,
широкое и румяное, было вполне идиотское; взгляд же глаз неподвижный и
неприятный, хотя и смирный. Ходила она всю жизнь, и летом и зимой, босая и
в одной посконной рубашке. Почти черные волосы ее, чрезвычайно густые,
закурчавленные, как у барана, держались на голове ее в виде как бы какой-то
огромной шапки. Кроме того, всегда были запачканы в земле, в грязи, с
налипшими в них листочками, лучиночками, стружками, потому что спала она
всегда на земле и в грязи. Отец ее был бездомный, разорившийся и хворый
мещанин Илья, сильно запивавший и приживавший уже много лет в роде
работника у одних зажиточных хозяев, тоже наших мещан. Мать же Лизаветы
давно померла. Вечно болезненный и злобный Илья бесчеловечно бивал
Лизавету, когда та приходила домой. Но приходила она редко, потому что
приживала по всему городу как юродивый божий человек. И хозяева Ильи, и сам
Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих
преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее чем в одной
рубашке, а к зиме всегда надевали на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но
она обыкновенно, давая всђ надеть на себя беспрекословно, уходила и
где-нибудь, преимущественно на соборной церковной паперти, непременно
снимала с себя всђ ей пожертвованное, -- платок ли, юпку ли, тулуп, сапоги,
-- всђ оставляла на месте и уходила босая и в одной рубашке попрежнему. Раз
случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш
городок, очень обижен был в своих лучших чувствах, увидав Лизавету, и хотя
понял, что это "юродивая", как и доложили ему, но всђ-таки поставил на вид,
что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а
потому чтобы сего впредь не было. Но губернатор уехал, а Лизавету оставили
как была. Наконец, отец ее помер, и она тем самым стала всем богомольным
лицам в городе еще милее, как сирота. В самом деле, ее как будто все даже
любили, даже мальчишки ее не дразнили и не обижали, а мальчишки у нас,
особенно в школе, народ задорный. Она входила в незнакомые дома, и никто не
выгонял ее, напротив всяк-то приласкает и грошик даст. Дадут ей грошик, она
возьмет и тотчас снесет и опустит в которую-нибудь кружку, церковную аль
острожную. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и
первому встречному ребеночку отдаст бублик или калачик, а то так остановит
какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали
даже с радостью. Сама же питалась не иначе как только черным хлебом с
водой. Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар
лежит, тут и деньги, хозяева никогда ее не остерегаются, знают, что хоть
тысячи выложи при ней денег и забудь, она из них не возьмет ни копейки. В
церковь редко заходила, спала же или по церковным папертям или перелезши
через чей-нибудь плетень (у нас еще много плетней вместо заборов даже до
сегодня) в чьем-нибудь огороде. Домой, то-есть в дом тех хозяев, у которых
жил ее покойный отец, она являлась примерно раз в неделю, а по зимам
приходила и каждый день, но только лишь на ночь, и ночует либо в сенях,
либо в коров
Тут было одно особенное обстоятельство, которое глубоко потрясло Григория,
окончательно укрепив в нем одно неприятное и омерзительное прежнее
подозрение. Эта Лизавета Смердящая была очень малого роста девка, "двух
аршин с малым", как умилительно вспоминали о ней после ее смерти многие из
богомольных старушек нашего городка. Двадцатилетнее лицо ее, здоровое,
широкое и румяное, было вполне идиотское; взгляд же глаз неподвижный и
неприятный, хотя и смирный. Ходила она всю жизнь, и летом и зимой, босая и
в одной посконной рубашке. Почти черные волосы ее, чрезвычайно густые,
закурчавленные, как у барана, держались на голове ее в виде как бы какой-то
огромной шапки. Кроме того, всегда были запачканы в земле, в грязи, с
налипшими в них листочками, лучиночками, стружками, потому что спала она
всегда на земле и в грязи. Отец ее был бездомный, разорившийся и хворый
мещанин Илья, сильно запивавший и приживавший уже много лет в роде
работника у одних зажиточных хозяев, тоже наших мещан. Мать же Лизаветы
давно померла. Вечно болезненный и злобный Илья бесчеловечно бивал
Лизавету, когда та приходила домой. Но приходила она редко, потому что
приживала по всему городу как юродивый божий человек. И хозяева Ильи, и сам
Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих
преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее чем в одной
рубашке, а к зиме всегда надевали на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но
она обыкновенно, давая всђ надеть на себя беспрекословно, уходила и
где-нибудь, преимущественно на соборной церковной паперти, непременно
снимала с себя всђ ей пожертвованное, -- платок ли, юпку ли, тулуп, сапоги,
-- всђ оставляла на месте и уходила босая и в одной рубашке попрежнему. Раз
случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш
городок, очень обижен был в своих лучших чувствах, увидав Лизавету, и хотя
понял, что это "юродивая", как и доложили ему, но всђ-таки поставил на вид,
что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а
потому чтобы сего впредь не было. Но губернатор уехал, а Лизавету оставили
как была. Наконец, отец ее помер, и она тем самым стала всем богомольным
лицам в городе еще милее, как сирота. В самом деле, ее как будто все даже
любили, даже мальчишки ее не дразнили и не обижали, а мальчишки у нас,
особенно в школе, народ задорный. Она входила в незнакомые дома, и никто не
выгонял ее, напротив всяк-то приласкает и грошик даст. Дадут ей грошик, она
возьмет и тотчас снесет и опустит в которую-нибудь кружку, церковную аль
острожную. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и
первому встречному ребеночку отдаст бублик или калачик, а то так остановит
какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали
даже с радостью. Сама же питалась не иначе как только черным хлебом с
водой. Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар
лежит, тут и деньги, хозяева никогда ее не остерегаются, знают, что хоть
тысячи выложи при ней денег и забудь, она из них не возьмет ни копейки. В
церковь редко заходила, спала же или по церковным папертям или перелезши
через чей-нибудь плетень (у нас еще много плетней вместо заборов даже до
сегодня) в чьем-нибудь огороде. Домой, то-есть в дом тех хозяев, у которых
жил ее покойный отец, она являлась примерно раз в неделю, а по зимам
приходила и каждый день, но только лишь на ночь, и ночует либо в сенях,
либо в коров