оследнего предела какой-нибудь мерзости, -- впрочем только
мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за
которую может суд наказать. В последнем случае он всегда умел себя
сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях. Он
показался в столовой игумена ровно в тот миг, когда кончилась молитва, и
все двинулись к столу. Остановившись на пороге, оглядел компанию и
засмеялся длинным, наглым, злым смешком, всем отважно глядя в глаза.
-- А они-то думали, я уехал, а я вот он! -- вскричал он на всю залу.
Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все
почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с
несомненным скандалом. Петр Александрович из самого благодушного настроения
перешел немедленно в самое свирепое. Всђ, что угасло было в его сердце и
затихло, разом воскресло и поднялось.
-- Нет, вынести этого я не могу! -- вскричал он, -- совсем не могу и...
никак не могу!
Кровь бросилась ему в голову. Он даже спутался, но было уже не до слога, и
он схватил свою шляпу.
-- Чего такого он не может? -- вскричал Федор Павлович, -- "никак не может
и ни за что не может?" Ваше преподобие, входить мне аль нет? Принимаете
сотрапезника?
-- Милости просим от всего сердца, -- ответил игумен. -- Господа! Позволю
ли себе, -- прибавил он вдруг, -- просить вас от всей души, оставив
случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой
ко господу, за смиренною трапезою нашей...
-- Нет, нет, невозможно, -- крикнул как бы не в себе Петр Александрович.
-- А коли Петру Александровичу невозможно, так и мне невозможно, и я не
останусь. Я с тем и шел. Я всюду теперь буду с Петром Александровичем:
уйдете, Петр Александрович, и я пойду, останетесь и я останусь.
Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули, отец игумен: не признает
он себя мне родственником? Так ли, фон-Зон? Вот и фон-Зон стоит.
Здравствуй, фон-Зон.
-- Вы... это мне-с? -- пробормотал изумленный помещик Максимов.
-- Конечно тебе, -- крикнул Федор Павлович. -- А то кому же? Не отцу же
игумену быть фон-Зоном!
-- Да ведь и я не фон-Зон, я Максимов.
-- Нет, ты фон-Зон. Ваше преподобие, знаете вы что такое фон-Зон? Процесс
такой уголовный был: его убили в блудилище -- так кажется у вас сии места
именуются -- убили и ограбили, и несмотря на его почтенные лета, вколотили
в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне, за
нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы пели песни и играли на
гуслях, то-есть на фортоплясах. Так вот это тот самый фон-Зон и есть. Он из
мертвых воскрес, так ли, фон-Зон?
-- Что же это такое? Как же это? -- послышались голоса в группе
иеромонахов.
-- Идем! -- крикнул Петр Александрович, обращаясь к Калганову.
-- Нет-с, позвольте! -- визгливо перебил Федор Павлович, шагнув еще шаг в
комнату, -- позвольте и мне довершить. Там в келье ославили меня, что я
будто бы непочтительно вел себя, а именно тем, что про пискариков крикнул.
Петр Александрович Миусов, родственник мой, любит, чтобы в речи было plus
de noblesse que de sincerite, а я обратно люблю, чтобы в моей речи было
plus de sincerite que de noblesse, и -- наплевать на noblesse! Так ли,
фон-Зон? Позвольте, отец игумен, я хоть и шут, и представляюсь шутом, но я
рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести, а в Петре
Александровиче -- прищемленное самолюбие и ничего больше. Я и приехал-то
может быть сюда давеча, чтобы пос
мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за
которую может суд наказать. В последнем случае он всегда умел себя
сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях. Он
показался в столовой игумена ровно в тот миг, когда кончилась молитва, и
все двинулись к столу. Остановившись на пороге, оглядел компанию и
засмеялся длинным, наглым, злым смешком, всем отважно глядя в глаза.
-- А они-то думали, я уехал, а я вот он! -- вскричал он на всю залу.
Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все
почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с
несомненным скандалом. Петр Александрович из самого благодушного настроения
перешел немедленно в самое свирепое. Всђ, что угасло было в его сердце и
затихло, разом воскресло и поднялось.
-- Нет, вынести этого я не могу! -- вскричал он, -- совсем не могу и...
никак не могу!
Кровь бросилась ему в голову. Он даже спутался, но было уже не до слога, и
он схватил свою шляпу.
-- Чего такого он не может? -- вскричал Федор Павлович, -- "никак не может
и ни за что не может?" Ваше преподобие, входить мне аль нет? Принимаете
сотрапезника?
-- Милости просим от всего сердца, -- ответил игумен. -- Господа! Позволю
ли себе, -- прибавил он вдруг, -- просить вас от всей души, оставив
случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой
ко господу, за смиренною трапезою нашей...
-- Нет, нет, невозможно, -- крикнул как бы не в себе Петр Александрович.
-- А коли Петру Александровичу невозможно, так и мне невозможно, и я не
останусь. Я с тем и шел. Я всюду теперь буду с Петром Александровичем:
уйдете, Петр Александрович, и я пойду, останетесь и я останусь.
Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули, отец игумен: не признает
он себя мне родственником? Так ли, фон-Зон? Вот и фон-Зон стоит.
Здравствуй, фон-Зон.
-- Вы... это мне-с? -- пробормотал изумленный помещик Максимов.
-- Конечно тебе, -- крикнул Федор Павлович. -- А то кому же? Не отцу же
игумену быть фон-Зоном!
-- Да ведь и я не фон-Зон, я Максимов.
-- Нет, ты фон-Зон. Ваше преподобие, знаете вы что такое фон-Зон? Процесс
такой уголовный был: его убили в блудилище -- так кажется у вас сии места
именуются -- убили и ограбили, и несмотря на его почтенные лета, вколотили
в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне, за
нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы пели песни и играли на
гуслях, то-есть на фортоплясах. Так вот это тот самый фон-Зон и есть. Он из
мертвых воскрес, так ли, фон-Зон?
-- Что же это такое? Как же это? -- послышались голоса в группе
иеромонахов.
-- Идем! -- крикнул Петр Александрович, обращаясь к Калганову.
-- Нет-с, позвольте! -- визгливо перебил Федор Павлович, шагнув еще шаг в
комнату, -- позвольте и мне довершить. Там в келье ославили меня, что я
будто бы непочтительно вел себя, а именно тем, что про пискариков крикнул.
Петр Александрович Миусов, родственник мой, любит, чтобы в речи было plus
de noblesse que de sincerite, а я обратно люблю, чтобы в моей речи было
plus de sincerite que de noblesse, и -- наплевать на noblesse! Так ли,
фон-Зон? Позвольте, отец игумен, я хоть и шут, и представляюсь шутом, но я
рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести, а в Петре
Александровиче -- прищемленное самолюбие и ничего больше. Я и приехал-то
может быть сюда давеча, чтобы пос