тцы наставили, хе-хе-хе! А кто это всђ доставлял сюда? Это
мужик русский, труженик, своими мозольными руками заработанный грош сюда
несет, отрывая его от семейства и от нужд государственных! Ведь вы, отцы
святые, народ сосете!
-- Это уж совсем недостойно с вашей стороны, -- проговорил отец Иосиф. Отец
Паисий упорно молчал. Миусов бросился бежать из комнаты, а за ним и
Калганов.
-- Ну, отцы, и я за Петром Александровичем! Больше я к вам не приду,
просить будете на коленях, не приду. Тысячу рубликов я вам прислал, так вы
опять глазки навострили, хе-хе-хе! Нет, еще не прибавлю. Мщу за мою
прошедшую молодость, за всђ унижение мое! -- застучал он кулаком по столу в
припадке выделанного чувства. -- Много значил этот монастырек в моей жизни!
Много горьких слез я из-за него пролил! Вы жену мою, кликушу, восстановляли
против меня. Вы меня на семи соборах проклинали, по околодку разнесли!
Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов и железных дорог. Ни
тысячи, ни ста рублей, ни ста копеек, ничего от меня не получите!
Опять нотабене. Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь
в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. Но он до
того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновенье чуть было
себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг
почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад. Игумен на злобную ложь
его наклонил голову и опять внушительно произнес:
-- Сказано снова: "Претерпи смотрительне находящее на тя невольно бесчестие
с радостию, и да не смутишися, ниж[EACUTE] возненавидиши бесчестящего тя".
Так и мы поступим.
-- Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте, отцы, а я пойду. А
сына моего Алексея беру отселе родительскою властию моею навсегда. Иван
Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать за мною
следовать! Фон-Зон, чего тебе тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в
город. У меня весело. Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то
масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу;
мамуровка есть... Эй, фон-Зон, не упускай своего счастия!
Он вышел крича и жестикулируя. Вот в это-то мгновение Ракитин и увидел его
выходящего и указал Алеше.
-- Алексей! -- крикнул ему издали отец, завидев его, -- сегодня же
переезжай ко мне совсем, и подушку и тюфяк тащи, и чтобы твоего духу здесь
не пахло.
Алеша остановился, как вкопанный, молча и внимательно наблюдая сцену. Федор
Павлович между тем влез в коляску, а за ним, даже не оборотившись к Алеше
проститься, молча и угрюмо стал было влезать Иван Федорович. Но тут
произошла еще одна паясническая и невероятная почти сцена, восполнившая
эпизод. Вдруг у подножки коляски появился помещик Максимов. Он прибежал
запыхавшись, чтобы не опоздать. Ракитин и Алеша видели, как он бежал. Он
так спешил, что в нетерпении занес уже ногу на ступеньку, на которой еще
стояла левая нога Ивана Федоровича, и, схватившись за кузов, стал было
подпрыгивать в коляску:
-- И я, и я с вами! -- выкрикивал он, подпрыгивая, смеясь мелким веселым
смешком, с блаженством в лице и на всђ готовый, -- возьмите и меня!
-- Ну не говорил ли я, -- восторженно крикнул Федор Павлович, -- что это
фон-Зон! Что это настоящий воскресший из мертвых фон-Зон! Да как ты
вырвался оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда
уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему
удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его,
мужик русский, труженик, своими мозольными руками заработанный грош сюда
несет, отрывая его от семейства и от нужд государственных! Ведь вы, отцы
святые, народ сосете!
-- Это уж совсем недостойно с вашей стороны, -- проговорил отец Иосиф. Отец
Паисий упорно молчал. Миусов бросился бежать из комнаты, а за ним и
Калганов.
-- Ну, отцы, и я за Петром Александровичем! Больше я к вам не приду,
просить будете на коленях, не приду. Тысячу рубликов я вам прислал, так вы
опять глазки навострили, хе-хе-хе! Нет, еще не прибавлю. Мщу за мою
прошедшую молодость, за всђ унижение мое! -- застучал он кулаком по столу в
припадке выделанного чувства. -- Много значил этот монастырек в моей жизни!
Много горьких слез я из-за него пролил! Вы жену мою, кликушу, восстановляли
против меня. Вы меня на семи соборах проклинали, по околодку разнесли!
Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов и железных дорог. Ни
тысячи, ни ста рублей, ни ста копеек, ничего от меня не получите!
Опять нотабене. Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь
в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. Но он до
того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновенье чуть было
себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг
почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад. Игумен на злобную ложь
его наклонил голову и опять внушительно произнес:
-- Сказано снова: "Претерпи смотрительне находящее на тя невольно бесчестие
с радостию, и да не смутишися, ниж[EACUTE] возненавидиши бесчестящего тя".
Так и мы поступим.
-- Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте, отцы, а я пойду. А
сына моего Алексея беру отселе родительскою властию моею навсегда. Иван
Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать за мною
следовать! Фон-Зон, чего тебе тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в
город. У меня весело. Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то
масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу;
мамуровка есть... Эй, фон-Зон, не упускай своего счастия!
Он вышел крича и жестикулируя. Вот в это-то мгновение Ракитин и увидел его
выходящего и указал Алеше.
-- Алексей! -- крикнул ему издали отец, завидев его, -- сегодня же
переезжай ко мне совсем, и подушку и тюфяк тащи, и чтобы твоего духу здесь
не пахло.
Алеша остановился, как вкопанный, молча и внимательно наблюдая сцену. Федор
Павлович между тем влез в коляску, а за ним, даже не оборотившись к Алеше
проститься, молча и угрюмо стал было влезать Иван Федорович. Но тут
произошла еще одна паясническая и невероятная почти сцена, восполнившая
эпизод. Вдруг у подножки коляски появился помещик Максимов. Он прибежал
запыхавшись, чтобы не опоздать. Ракитин и Алеша видели, как он бежал. Он
так спешил, что в нетерпении занес уже ногу на ступеньку, на которой еще
стояла левая нога Ивана Федоровича, и, схватившись за кузов, стал было
подпрыгивать в коляску:
-- И я, и я с вами! -- выкрикивал он, подпрыгивая, смеясь мелким веселым
смешком, с блаженством в лице и на всђ готовый, -- возьмите и меня!
-- Ну не говорил ли я, -- восторженно крикнул Федор Павлович, -- что это
фон-Зон! Что это настоящий воскресший из мертвых фон-Зон! Да как ты
вырвался оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда
уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему
удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его,