ие в его
трапезе, несмотря на всђ искреннейшее желание мое, -- раздражительно
проговорил монаху Петр Александрович.
-- А ведь непредвиденное-то обстоятельство -- это ведь я!-- сейчас же
подхватил Федор Павлович. -- Слышите, отец, это Петр Александрович со мной
не желает вместе оставаться, а то бы он тотчас пошел. И пойдете, Петр
Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену, и -- доброго вам
аппетита! Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Домой, домой, дома поем, а
здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший
родственник.
-- Не родственник я вам и никогда им не был, низкий вы человек!
-- Я нарочно и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства
уклоняетесь, хотя всђ-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам
докажу; за тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся,
если хочешь и ты. Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь
явиться к отцу игумену, надо извиниться в том, что мы с вами там
накутили...
-- Да правда ли, что вы уезжаете? Не лжете ли вы?
-- Петр Александрович, как же бы я посмел после того, что случилось!
Увлекся, простите, господа, увлекся! И кроме того потрясен! Да и стыдно.
Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого как у
собачки Фидельки. У меня как у собачки Фидельки. Обробел! Ну как после
такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не
могу, извините!
"Чорт его знает, а ну как обманывает!" остановился в раздумьи Миусов, следя
недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом. Тот обернулся и, заметив, что
Петр Александрович за ним следит, послал ему рукою поцелуй.
-- Вы-то идете к игумену? -- отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича.
-- Почему же нет? К тому же я особенно приглашен игуменом еще вчерашнего
дня.
-- К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться
на этот проклятый обед, -- всђ с тою же горькою раздражительностью
продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. -- Хоть
там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это
не мы... Как вы думаете?
-- Да, надо разъяснить, что это не мы. К тому же батюшки не будет, --
заметил Иван Федорович.
-- Да еще же бы с вашим батюшкой! Проклятый этот обед!
И однако все шли. Монашек молчал и слушал. Дорогой через лесок он только
раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса
опоздали. Ему не ответили. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана
Федоровича:
"А ведь идет на обед, как ни в чем не бывало!" -- подумал он. -- "Медный
лоб и Карамазовская совесть".
VII. СЕМИНАРИСТ-КАРЬЕРИСТ.
Алеша довел своего старца в спаленку и усадил на кровать. Это была очень
маленькая комнатка с необходимою мебелью; кровать была узенькая, железная,
а на ней вместо тюфяка один только войлок. В уголку, у икон, стоял налой, а
на нем лежали крест и Евангелие. Старец опустился на кровать в бессилии;
глаза его блестели и дышал он трудно. Усевшись, он пристально и как бы
обдумывая нечто посмотрел на Алешу.
-- Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши. Ты там
нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи.
-- Благословите здесь остаться, -- просящим голосом вымолвил Алеша.
-- Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси,
молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь
тебе не здесь место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит бог
престав
трапезе, несмотря на всђ искреннейшее желание мое, -- раздражительно
проговорил монаху Петр Александрович.
-- А ведь непредвиденное-то обстоятельство -- это ведь я!-- сейчас же
подхватил Федор Павлович. -- Слышите, отец, это Петр Александрович со мной
не желает вместе оставаться, а то бы он тотчас пошел. И пойдете, Петр
Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену, и -- доброго вам
аппетита! Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Домой, домой, дома поем, а
здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший
родственник.
-- Не родственник я вам и никогда им не был, низкий вы человек!
-- Я нарочно и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства
уклоняетесь, хотя всђ-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам
докажу; за тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся,
если хочешь и ты. Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь
явиться к отцу игумену, надо извиниться в том, что мы с вами там
накутили...
-- Да правда ли, что вы уезжаете? Не лжете ли вы?
-- Петр Александрович, как же бы я посмел после того, что случилось!
Увлекся, простите, господа, увлекся! И кроме того потрясен! Да и стыдно.
Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого как у
собачки Фидельки. У меня как у собачки Фидельки. Обробел! Ну как после
такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не
могу, извините!
"Чорт его знает, а ну как обманывает!" остановился в раздумьи Миусов, следя
недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом. Тот обернулся и, заметив, что
Петр Александрович за ним следит, послал ему рукою поцелуй.
-- Вы-то идете к игумену? -- отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича.
-- Почему же нет? К тому же я особенно приглашен игуменом еще вчерашнего
дня.
-- К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться
на этот проклятый обед, -- всђ с тою же горькою раздражительностью
продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. -- Хоть
там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это
не мы... Как вы думаете?
-- Да, надо разъяснить, что это не мы. К тому же батюшки не будет, --
заметил Иван Федорович.
-- Да еще же бы с вашим батюшкой! Проклятый этот обед!
И однако все шли. Монашек молчал и слушал. Дорогой через лесок он только
раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса
опоздали. Ему не ответили. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана
Федоровича:
"А ведь идет на обед, как ни в чем не бывало!" -- подумал он. -- "Медный
лоб и Карамазовская совесть".
VII. СЕМИНАРИСТ-КАРЬЕРИСТ.
Алеша довел своего старца в спаленку и усадил на кровать. Это была очень
маленькая комнатка с необходимою мебелью; кровать была узенькая, железная,
а на ней вместо тюфяка один только войлок. В уголку, у икон, стоял налой, а
на нем лежали крест и Евангелие. Старец опустился на кровать в бессилии;
глаза его блестели и дышал он трудно. Усевшись, он пристально и как бы
обдумывая нечто посмотрел на Алешу.
-- Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши. Ты там
нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи.
-- Благословите здесь остаться, -- просящим голосом вымолвил Алеша.
-- Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси,
молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь
тебе не здесь место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит бог
престав