е этой характеристики понятно, что она могла
смеяться над тем и другим единственно для игры, для злобной игры. И вот в
этот месяц безнадежной любви, нравственных падений, измены своей невесте,
присвоения чужих денег, вверенных его чести, -- подсудимый кроме того
доходит почти до исступления, до бешенства, от беспрерывной ревности, и к
кому же, к своему отцу! И главное, безумный старик сманивает и прельщает
предмет его страсти -- этими же самыми тремя тысячами, которые сын его
считает своими родовыми, наследством матери, в которых укоряет отца. Да, я
согласен, это было тяжело перенести! Тут могла явиться даже и мания. Не в
деньгах было дело, а в том, что этими же деньгами с таким омерзительным
цинизмом разбивалось счастье его!"
Затем Ипполит Кириллович перешел к тому, как постепенно зарождалась в
подсудимом мысль отцеубийства, и проследил ее по фактам.
"Сначала мы только кричим по трактирам, -- весь этот месяц кричим. О, мы
любим жить на людях и тотчас же сообщать этим людям все, даже самые
инфернальные и опасные наши идеи, мы любим делиться с людьми, и, неизвестно
почему, тут же, сейчас же и требуем, чтоб эти люди тотчас же отвечали нам
полнейшею симпатией, входили во все наши заботы и тревоги, нам поддакивали
и нраву нашему не препятствовали. Не то мы озлимся и разнесем весь трактир.
(Следовал анекдот о штабс-капитане Снегиреве.) Видевшие я слышавшие
подсудимого в этот месяц почувствовали наконец, что тут уже могут быть не
одни крики и угрозы отцу, но что при таком. исступлении угрозы пожалуй
перейдут и в дело. (Тут прокуpop описал семейную встречу в монастыре,
разговоры с Алешей и безобразную сцену насилия в доме отца, когда
подсудимый ворвался к нему после обеда.) Не думаю настойчиво утверждать, --
продолжал Ипполит Кириллович, -- что до этой сцены подсудимый уже обдуманно
и преднамеренно положил покончить с отцом своим убийством его. Тем не менее
идея эта уже несколько раз предстояла ему, и он обдуманно созерцал ее -- на
это мы имеем факты, свидетелей и собственное сознание его. Признаюсь,
господа присяжные заседатели, -- присовокупил Ипполит Кириллович, -- я даже
до сегодня колебался оставить за подсудимым полное и сознательное
преднамерение напрашивавшегося к нему преступления. Я твердо был убежден,
что душа его уже многократно созерцала роковой момент впереди, но лишь
созерцала, представляла его себе лишь в возможности, но еще не определяла
ни срока исполнения, ни обстоятельств. Но я колебался лишь до сегодня, до
этого рокового документа, представленного сегодня суду г-жею Верховцевой.
Вы сами слышали, господа, ее восклицание: "Это план, это программа
убийства!" вот как определяла она несчастное "пьяное" письмо несчастного
подсудимого. И действительно, за письмом этим всђ значение программы и
преднамерения. Оно написано за двое суток до преступления, -- и, таким
образом, нам твердо теперь известно, что, за двое суток до исполнения
своего страшного замысла, подсудимый с клятвою объявлял, что если не
достанет завтра денег, то убьет отца, с тем чтобы взять у него деньги
из-под подушки "в пакете с красною ленточкой, только бы уехал Иван".
Слышите: "только бы уехал Иван", -- тут стало быть уже всђ обдумано,
обстоятельства взвешены, -- и что же: всђ потом и исполнено как по
писаному! Преднамеренность и обдуманность несомненны, преступление должно
было совершиться с целью грабежа, это прямо объявлено, это написано и
подписано. Подсудимый от своей подписи не отрицается. Скажут: это писа
смеяться над тем и другим единственно для игры, для злобной игры. И вот в
этот месяц безнадежной любви, нравственных падений, измены своей невесте,
присвоения чужих денег, вверенных его чести, -- подсудимый кроме того
доходит почти до исступления, до бешенства, от беспрерывной ревности, и к
кому же, к своему отцу! И главное, безумный старик сманивает и прельщает
предмет его страсти -- этими же самыми тремя тысячами, которые сын его
считает своими родовыми, наследством матери, в которых укоряет отца. Да, я
согласен, это было тяжело перенести! Тут могла явиться даже и мания. Не в
деньгах было дело, а в том, что этими же деньгами с таким омерзительным
цинизмом разбивалось счастье его!"
Затем Ипполит Кириллович перешел к тому, как постепенно зарождалась в
подсудимом мысль отцеубийства, и проследил ее по фактам.
"Сначала мы только кричим по трактирам, -- весь этот месяц кричим. О, мы
любим жить на людях и тотчас же сообщать этим людям все, даже самые
инфернальные и опасные наши идеи, мы любим делиться с людьми, и, неизвестно
почему, тут же, сейчас же и требуем, чтоб эти люди тотчас же отвечали нам
полнейшею симпатией, входили во все наши заботы и тревоги, нам поддакивали
и нраву нашему не препятствовали. Не то мы озлимся и разнесем весь трактир.
(Следовал анекдот о штабс-капитане Снегиреве.) Видевшие я слышавшие
подсудимого в этот месяц почувствовали наконец, что тут уже могут быть не
одни крики и угрозы отцу, но что при таком. исступлении угрозы пожалуй
перейдут и в дело. (Тут прокуpop описал семейную встречу в монастыре,
разговоры с Алешей и безобразную сцену насилия в доме отца, когда
подсудимый ворвался к нему после обеда.) Не думаю настойчиво утверждать, --
продолжал Ипполит Кириллович, -- что до этой сцены подсудимый уже обдуманно
и преднамеренно положил покончить с отцом своим убийством его. Тем не менее
идея эта уже несколько раз предстояла ему, и он обдуманно созерцал ее -- на
это мы имеем факты, свидетелей и собственное сознание его. Признаюсь,
господа присяжные заседатели, -- присовокупил Ипполит Кириллович, -- я даже
до сегодня колебался оставить за подсудимым полное и сознательное
преднамерение напрашивавшегося к нему преступления. Я твердо был убежден,
что душа его уже многократно созерцала роковой момент впереди, но лишь
созерцала, представляла его себе лишь в возможности, но еще не определяла
ни срока исполнения, ни обстоятельств. Но я колебался лишь до сегодня, до
этого рокового документа, представленного сегодня суду г-жею Верховцевой.
Вы сами слышали, господа, ее восклицание: "Это план, это программа
убийства!" вот как определяла она несчастное "пьяное" письмо несчастного
подсудимого. И действительно, за письмом этим всђ значение программы и
преднамерения. Оно написано за двое суток до преступления, -- и, таким
образом, нам твердо теперь известно, что, за двое суток до исполнения
своего страшного замысла, подсудимый с клятвою объявлял, что если не
достанет завтра денег, то убьет отца, с тем чтобы взять у него деньги
из-под подушки "в пакете с красною ленточкой, только бы уехал Иван".
Слышите: "только бы уехал Иван", -- тут стало быть уже всђ обдумано,
обстоятельства взвешены, -- и что же: всђ потом и исполнено как по
писаному! Преднамеренность и обдуманность несомненны, преступление должно
было совершиться с целью грабежа, это прямо объявлено, это написано и
подписано. Подсудимый от своей подписи не отрицается. Скажут: это писа