дякова, "прекратившего жизнь свою в припадке болезненного
умоисступления и помешательства". Он представил его человеком слабоумным, с
зачатком некоторого смутного образования, сбитого с толку философскими
идеями не под силу его уму и испугавшегося иных современных учений о долге
и обязанности, широко преподанных ему -- практически-бесшабашною жизнию
покойного его барина, а может быть и отца, Федора Павловича, а теоретически
-- разными странными философскими разговорами с старшим сыном барина,
Иваном Федоровичем, охотно позволявшим себе это развлечение, -- вероятно от
скуки, или от потребности насмешки, не нашедшей лучшего приложения. Он мне
сам рассказывал о своем душевном состоянии в последние дни своего
пребывания в доме своего барина, -- пояснил Ипполит Кириллович, -- но
свидетельствуют о том же и другие: сам подсудимый, брат его и даже слуга
Григорий, т. е. все те, которые должны были знать его весьма близко. Кроме
того, удрученный падучею болезнию, Смердяков был "труслив как курица". "Он
падал мне в ноги и целовал мои ноги", сообщал нам сам подсудимый в ту
минуту, когда еще не сознавал некоторой для себя невыгоды в таком
сообщении, -- "это курица в падучей болезни", выразился он про него своим
характерным языком. И вот его-то подсудимый (о чем и сам свидетельствует)
выбирает в свои доверенные и запугивает настолько, что тот соглашается
наконец служить ему шпионом и переносчиком. В этом качестве домашнего
соглядатая он изменяет своему барину, сообщает подсудимому и о
существовании пакета с деньгами, и про знаки, по которым можно проникнуть к
барину, -- да и как бы он мог не сообщить! "Убьют-с, видел прямо, что убьют
меня-с", говорил он на следствии, трясясь и трепеща даже перед нами,
несмотря на то, что запугавший его мучитель был уже сам тогда под арестом и
не мог уже придти наказать его. "Подозревали меня всякую минуту-с, сам в
страхе и трепете, чтобы только их гнев утолить, спешил сообщать им всякую
тайну-с, чтобы тем самым невинность мою перед ними видеть могли-с, и живого
на покаяние отпустили-с". Вот собственные слова его, я их записал и
запомнил: "Как закричит, бывало, на меня, я так на коленки перед ними и
паду". Будучи высокочестным от природы своей молодым человеком и войдя тем
в доверенность своего барина, отличившего в нем эту честность, когда тот
возвратил ему потерянные деньги, несчастный Смердяков, надо думать, страшно
мучился раскаянием в измене своему барину, которого любил как своего
благодетеля. Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству
глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и конечно
болезненному самообвинению. Они мучаются от своей "виновности" в чем-то и
перед кем-то, мучаются угрызениями совести, часто, даже безо всякого
основания, преувеличивают и даже сами выдумывают на себя разные вины и
преступления. И вот подобный-то субъект становится действительно виновным и
преступным от страху и от запугивания. Кроме того, он сильно
предчувствовал, что из слагающихся на глазах его обстоятельств может выйти
нечто недоброе. Когда старший сын Федора Павловича, Иван Федорович, перед
самою катастрофой уезжал в Москву, Смердяков умолял его остаться, не смея
однако же, по трусливому обычаю своему, высказать ему все опасения свои в
виде ясном и категорическом. Он лишь удовольствовался намеками, но намеков
не поняли. Надо заметить, что в Иване Федоровиче он видел как бы свою
защиту, как бы гарантию в том, что пока тот дома, то не случится беды.
Вспом
умоисступления и помешательства". Он представил его человеком слабоумным, с
зачатком некоторого смутного образования, сбитого с толку философскими
идеями не под силу его уму и испугавшегося иных современных учений о долге
и обязанности, широко преподанных ему -- практически-бесшабашною жизнию
покойного его барина, а может быть и отца, Федора Павловича, а теоретически
-- разными странными философскими разговорами с старшим сыном барина,
Иваном Федоровичем, охотно позволявшим себе это развлечение, -- вероятно от
скуки, или от потребности насмешки, не нашедшей лучшего приложения. Он мне
сам рассказывал о своем душевном состоянии в последние дни своего
пребывания в доме своего барина, -- пояснил Ипполит Кириллович, -- но
свидетельствуют о том же и другие: сам подсудимый, брат его и даже слуга
Григорий, т. е. все те, которые должны были знать его весьма близко. Кроме
того, удрученный падучею болезнию, Смердяков был "труслив как курица". "Он
падал мне в ноги и целовал мои ноги", сообщал нам сам подсудимый в ту
минуту, когда еще не сознавал некоторой для себя невыгоды в таком
сообщении, -- "это курица в падучей болезни", выразился он про него своим
характерным языком. И вот его-то подсудимый (о чем и сам свидетельствует)
выбирает в свои доверенные и запугивает настолько, что тот соглашается
наконец служить ему шпионом и переносчиком. В этом качестве домашнего
соглядатая он изменяет своему барину, сообщает подсудимому и о
существовании пакета с деньгами, и про знаки, по которым можно проникнуть к
барину, -- да и как бы он мог не сообщить! "Убьют-с, видел прямо, что убьют
меня-с", говорил он на следствии, трясясь и трепеща даже перед нами,
несмотря на то, что запугавший его мучитель был уже сам тогда под арестом и
не мог уже придти наказать его. "Подозревали меня всякую минуту-с, сам в
страхе и трепете, чтобы только их гнев утолить, спешил сообщать им всякую
тайну-с, чтобы тем самым невинность мою перед ними видеть могли-с, и живого
на покаяние отпустили-с". Вот собственные слова его, я их записал и
запомнил: "Как закричит, бывало, на меня, я так на коленки перед ними и
паду". Будучи высокочестным от природы своей молодым человеком и войдя тем
в доверенность своего барина, отличившего в нем эту честность, когда тот
возвратил ему потерянные деньги, несчастный Смердяков, надо думать, страшно
мучился раскаянием в измене своему барину, которого любил как своего
благодетеля. Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству
глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и конечно
болезненному самообвинению. Они мучаются от своей "виновности" в чем-то и
перед кем-то, мучаются угрызениями совести, часто, даже безо всякого
основания, преувеличивают и даже сами выдумывают на себя разные вины и
преступления. И вот подобный-то субъект становится действительно виновным и
преступным от страху и от запугивания. Кроме того, он сильно
предчувствовал, что из слагающихся на глазах его обстоятельств может выйти
нечто недоброе. Когда старший сын Федора Павловича, Иван Федорович, перед
самою катастрофой уезжал в Москву, Смердяков умолял его остаться, не смея
однако же, по трусливому обычаю своему, высказать ему все опасения свои в
виде ясном и категорическом. Он лишь удовольствовался намеками, но намеков
не поняли. Надо заметить, что в Иване Федоровиче он видел как бы свою
защиту, как бы гарантию в том, что пока тот дома, то не случится беды.
Вспом