а, и проч., и
проч. К личному же характеру дела, к трагедии его, равно как и к личностям
участвующих лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично и
отвлеченно, как впрочем может быть и следовало.
Задолго до появления суда зала была уже набита битком. У нас зала суда
лучшая в городе, обширная, высокая, звучная. Направо от членов суда,
помещавшихся на некотором возвышении, был приготовлен стол и два ряда
кресел для присяжных заседателей. Налево было место подсудимого и его
защитника. На средине залы, близ помещения суда стоял стол с "вещественными
доказательствами". На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора
Павловича, роковой медный пестик, коим было совершено предполагаемое
убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом, его сюртук весь в
кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь
мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от крови, теперь уже
совсем пожелтевший, пистолет, заряженный для самоубийства Митей у Перхотина
и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с
надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая
тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы,
которых и не упомню. На некотором расстоянии дальше, в глубь залы,
начинались места для публики, но еще пред балюстрадой стояло несколько
кресел для тех свидетелей, уже давших свое показание, которые будут
оставлены в зале. В десять часов появился суд в составе председателя,
одного члена и одного почетного мирового судьи. Разумеется, тотчас же
появился и прокурор. Председатель был плотный, коренастый человек, ниже
среднего роста, с гемороидальным лицом, лет пятидесяти, с темными с
проседью волосами, коротко обстриженными, и в красной ленте -- не помню уж
какого ордена. Прокурор же показался мне, -- да и не мне, а всем, очень уж
как-то бледным, почти с зеленым лицом, почему-то как бы внезапно похудевшим
в одну может быть ночь, потому что я всего только третьего дня видел его
совсем еще в своем виде. Председатель начал с вопроса судебному приставу:
все ли явились присяжные заседатели?.. Вижу однако, что так более
продолжать не могу, уже потому даже, что многого не расслышал, в другое
пропустил вникнуть, третье забыл упомнить, а главное потому что, как уже и
сказал я выше, если всђ припоминать, чт[OACUTE] было сказано и что
произошло, то буквально не достанет у меня ни времени, ни места. Знаю
только, что присяжных заседателей, тою и другою стороной, то есть
защитником и прокурором отведено было не очень много. Состав же двенадцати
присяжных запомнил: четыре наших чиновника, два купца и шесть крестьян и
мещан нашего города. У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с
некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: "Неужели такое тонкое,
сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то
чиновникам и наконец мужикам, и "чт[OACUTE] де поймет тут какой-нибудь
такой чиновник, тем более мужик?" В самом деле, все эти четыре чиновника,
попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые, -- один
только из них был несколько помоложе, -- в обществе нашем малоизвестные,
прозябавшие на мелком жалованье, имевшие должно быть старых жен, которых
никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих,
много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и, уж
разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги. Два же купца имели хоть
и степенн
проч. К личному же характеру дела, к трагедии его, равно как и к личностям
участвующих лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично и
отвлеченно, как впрочем может быть и следовало.
Задолго до появления суда зала была уже набита битком. У нас зала суда
лучшая в городе, обширная, высокая, звучная. Направо от членов суда,
помещавшихся на некотором возвышении, был приготовлен стол и два ряда
кресел для присяжных заседателей. Налево было место подсудимого и его
защитника. На средине залы, близ помещения суда стоял стол с "вещественными
доказательствами". На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора
Павловича, роковой медный пестик, коим было совершено предполагаемое
убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом, его сюртук весь в
кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь
мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от крови, теперь уже
совсем пожелтевший, пистолет, заряженный для самоубийства Митей у Перхотина
и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с
надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая
тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы,
которых и не упомню. На некотором расстоянии дальше, в глубь залы,
начинались места для публики, но еще пред балюстрадой стояло несколько
кресел для тех свидетелей, уже давших свое показание, которые будут
оставлены в зале. В десять часов появился суд в составе председателя,
одного члена и одного почетного мирового судьи. Разумеется, тотчас же
появился и прокурор. Председатель был плотный, коренастый человек, ниже
среднего роста, с гемороидальным лицом, лет пятидесяти, с темными с
проседью волосами, коротко обстриженными, и в красной ленте -- не помню уж
какого ордена. Прокурор же показался мне, -- да и не мне, а всем, очень уж
как-то бледным, почти с зеленым лицом, почему-то как бы внезапно похудевшим
в одну может быть ночь, потому что я всего только третьего дня видел его
совсем еще в своем виде. Председатель начал с вопроса судебному приставу:
все ли явились присяжные заседатели?.. Вижу однако, что так более
продолжать не могу, уже потому даже, что многого не расслышал, в другое
пропустил вникнуть, третье забыл упомнить, а главное потому что, как уже и
сказал я выше, если всђ припоминать, чт[OACUTE] было сказано и что
произошло, то буквально не достанет у меня ни времени, ни места. Знаю
только, что присяжных заседателей, тою и другою стороной, то есть
защитником и прокурором отведено было не очень много. Состав же двенадцати
присяжных запомнил: четыре наших чиновника, два купца и шесть крестьян и
мещан нашего города. У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с
некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: "Неужели такое тонкое,
сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то
чиновникам и наконец мужикам, и "чт[OACUTE] де поймет тут какой-нибудь
такой чиновник, тем более мужик?" В самом деле, все эти четыре чиновника,
попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые, -- один
только из них был несколько помоложе, -- в обществе нашем малоизвестные,
прозябавшие на мелком жалованье, имевшие должно быть старых жен, которых
никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих,
много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и, уж
разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги. Два же купца имели хоть
и степенн