давна расстроенным, но упорно сопротивлявшимся болезни организмом. Не
зная ничего в медицине, рискну высказать предположение, что действительно
может быть ужасным напряжением воли своей он успел на время отдалить
болезнь, мечтая разумеется совсем преодолеть ее. Он знал, что нездоров, но
ему с отвращением не хотелось быть больным в это время, в эти наступающие
роковые минуты его жизни, когда надо было быть налицо, высказать свое слово
смело и решительно и самому "оправдать себя пред собою". Он впрочем сходил
однажды к новому прибывшему из Москвы доктору, выписанному Катериной
Ивановной вследствие одной ее фантазии, о которой я уже упоминал выше.
Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него в роде даже как бы
расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому признанию, которое
тот с отвращением однако сделал ему. "Галлюцинации в вашем состоянии очень
возможны, решил доктор, хотя надо бы их и проверить... вообще же необходимо
начать лечение серьезно, не теряя ни минуты, не то будет плохо". Но Иван
Федорович, выйдя от него, благоразумного совета не исполнил и лечь лечиться
пренебрег: "Хожу ведь, силы есть пока, свалюсь -- дело другое, тогда пусть
лечит кто хочет", решил он, махнув рукой. Итак, он сидел теперь, почти
сознавая сам, что в бреду и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к
какому-то предмету у противоположной стены на диване. Там вдруг оказался
сидящим некто, бог знает как вошедший, потому что его еще не было в
комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил в нее. Это
был какой-то господин или лучше сказать известного сорта русский
джентльмен, лет уже не молодых, "qui frisait la cinquantaine", как говорят
французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых
еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый
пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно
еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских
достаточных людей таких уже два года никто не носил. Белье, длинный галстух
в виде шарфа, всђ было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье,
если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт.
Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком
светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить, равно как и
мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по сезону притащил с
собою гость. Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных
средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших
белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно
видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший
их пожалуй и до сих пор, но мало-по-малу с обеднением после веселой жизни в
молодости и недавней отмены крепостного права, обратившийся в роде как бы в
приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым,
которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и в виду того,
что всђ же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно
посадить у себя за стол, хотя конечно на скромное место. Такие
приживальщики, складного характера джентльмены, умеющие порассказать,
составить партию в карты и решительно не любящие никаких поручений, если их
им навязывают, -- обыкновенно одиноки, или холостяки, или вдовцы, может
быть и имеющие детей, но дети их воспитываются всегда где-то далеко, у
каких-нибудь теток, о которых джентл
зная ничего в медицине, рискну высказать предположение, что действительно
может быть ужасным напряжением воли своей он успел на время отдалить
болезнь, мечтая разумеется совсем преодолеть ее. Он знал, что нездоров, но
ему с отвращением не хотелось быть больным в это время, в эти наступающие
роковые минуты его жизни, когда надо было быть налицо, высказать свое слово
смело и решительно и самому "оправдать себя пред собою". Он впрочем сходил
однажды к новому прибывшему из Москвы доктору, выписанному Катериной
Ивановной вследствие одной ее фантазии, о которой я уже упоминал выше.
Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него в роде даже как бы
расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому признанию, которое
тот с отвращением однако сделал ему. "Галлюцинации в вашем состоянии очень
возможны, решил доктор, хотя надо бы их и проверить... вообще же необходимо
начать лечение серьезно, не теряя ни минуты, не то будет плохо". Но Иван
Федорович, выйдя от него, благоразумного совета не исполнил и лечь лечиться
пренебрег: "Хожу ведь, силы есть пока, свалюсь -- дело другое, тогда пусть
лечит кто хочет", решил он, махнув рукой. Итак, он сидел теперь, почти
сознавая сам, что в бреду и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к
какому-то предмету у противоположной стены на диване. Там вдруг оказался
сидящим некто, бог знает как вошедший, потому что его еще не было в
комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил в нее. Это
был какой-то господин или лучше сказать известного сорта русский
джентльмен, лет уже не молодых, "qui frisait la cinquantaine", как говорят
французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых
еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый
пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно
еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских
достаточных людей таких уже два года никто не носил. Белье, длинный галстух
в виде шарфа, всђ было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье,
если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт.
Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком
светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить, равно как и
мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по сезону притащил с
собою гость. Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных
средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших
белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно
видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший
их пожалуй и до сих пор, но мало-по-малу с обеднением после веселой жизни в
молодости и недавней отмены крепостного права, обратившийся в роде как бы в
приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым,
которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и в виду того,
что всђ же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно
посадить у себя за стол, хотя конечно на скромное место. Такие
приживальщики, складного характера джентльмены, умеющие порассказать,
составить партию в карты и решительно не любящие никаких поручений, если их
им навязывают, -- обыкновенно одиноки, или холостяки, или вдовцы, может
быть и имеющие детей, но дети их воспитываются всегда где-то далеко, у
каких-нибудь теток, о которых джентл