чи отдам. А сама прощай. Кланяюсь до земли, ибо
пред тобой подлец. Прости меня. Нет, лучше не прощай: легче и мне и тебе!
Лучше в каторгу, чем твоя любовь, ибо другую люблю, а ее слишком сегодня
узнала, как же ты можешь простить? Убью вора моего! От всех вас уйду на
Восток, чтоб никого не знать. Ее тоже, ибо не ты одна мучительница, а и
она. Прощай!
"Р. S. Проклятие пишу, а тебя обожаю! Слышу в груди моей. Осталась струна и
звенит. Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала всђ-таки пса. Вырву у
него три и брошу тебе. Хоть подлец пред тобой, а не вор! Жди трех тысяч. У
пса под тюфяком, розовая ленточка. Не я вор, а вора моего убью. Катя, не
гляди презрительно: Дмитрий не вор, а убийца! Отца убил и себя погубил,
чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И тебя не любить.
"PP. S. Ноги твои целую, прощай!
"PP. SS. Катя, моли бога, чтобы дали люди деньги. Тогда не буду в крови, а
не дадут -- в крови! Убей меня!
"Раб и враг
"Д. Карамазов".
Когда Иван прочел "документ", то встал убежденный. Значит убил брат, а не
Смердяков. Не Смердяков, то стало быть и не он, Иван. Письмо это вдруг
получило в глазах его смысл математический. Никаких сомнений в виновности
Мити быть для него не могло уже более. Кстати, подозрения о том, что Митя
мог убить вместе со Смердяковым, у Ивана никогда не было, да это не
вязалось и с фактами. Иван был вполне успокоен. На Другое утро он лишь с
презрением вспоминал о Смердякове и о насмешках его. Чрез несколько дней
даже удивлялся, как мог он так мучительно обидеться его подозрениями. Он
решился презреть его и забыть. Так прошел месяц. О Смердякове он не
расспрашивал больше ни у кого, но слышал мельком, раза два, что тот очень
болен и не в своем рассудке. "Кончит сумасшествием", сказал раз прочего
молодой врач Варвинский, и Иван это запомнил. В последнюю неделю этого
месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо. С приехавшим пред самым
судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил
советоваться. И именно в это же время отношения его к Катерине Ивановне
обострились до крайней степени. Это были какие-то два влюбленные друг в
друга врага. Возвраты Катерины Ивановны к Мите, мгновенные, но сильные, уже
приводили Ивана в совершенное исступление. Странно, что до самой последней
сцены, описанной нами у Катерины Ивановны, когда пришел к ней от Мити
Алеша, он, Иван, не слыхал от нее ни разу во весь месяц сомнений в
виновности Мити, несмотря на все ее "возвраты" к нему, которые он так
ненавидел. Замечательно еще и то, что он. чувствуя, что ненавидит Митю с
каждым днем всђ больше и больше, понимал в то же время, что не за
"возвраты" к нему Кати ненавидел его, а именно за то, что он убил отца. Он
чувствовал и сознавал это сам вполне. Тем не менее дней за десять пред
судом он ходил к Мите и предложил ему план бегства -- план, очевидно, еще
задолго задуманный. Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому
шагу, виновата была и некоторая незаживавшая в сердце его царапина от
одного словечка Смердякова, что будто бы ему, Ивану, выгодно, чтоб обвинили
брата, ибо сумма по наследству от отца возвысится тогда для него с Алешей с
сорока на шестьдесят тысяч. Он решился пожертвовать тридцатью тысячами с
одной своей стороны, чтобы устроить побег Мити. Возвращаясь тогда от него,
он был страшно грустен и смущен: ему вдруг начало чувствоваться, что он
хочет побега не для того только, чтобы пожертвовать на это тридцать тысяч и
заживить царапину, а и
пред тобой подлец. Прости меня. Нет, лучше не прощай: легче и мне и тебе!
Лучше в каторгу, чем твоя любовь, ибо другую люблю, а ее слишком сегодня
узнала, как же ты можешь простить? Убью вора моего! От всех вас уйду на
Восток, чтоб никого не знать. Ее тоже, ибо не ты одна мучительница, а и
она. Прощай!
"Р. S. Проклятие пишу, а тебя обожаю! Слышу в груди моей. Осталась струна и
звенит. Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала всђ-таки пса. Вырву у
него три и брошу тебе. Хоть подлец пред тобой, а не вор! Жди трех тысяч. У
пса под тюфяком, розовая ленточка. Не я вор, а вора моего убью. Катя, не
гляди презрительно: Дмитрий не вор, а убийца! Отца убил и себя погубил,
чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И тебя не любить.
"PP. S. Ноги твои целую, прощай!
"PP. SS. Катя, моли бога, чтобы дали люди деньги. Тогда не буду в крови, а
не дадут -- в крови! Убей меня!
"Раб и враг
"Д. Карамазов".
Когда Иван прочел "документ", то встал убежденный. Значит убил брат, а не
Смердяков. Не Смердяков, то стало быть и не он, Иван. Письмо это вдруг
получило в глазах его смысл математический. Никаких сомнений в виновности
Мити быть для него не могло уже более. Кстати, подозрения о том, что Митя
мог убить вместе со Смердяковым, у Ивана никогда не было, да это не
вязалось и с фактами. Иван был вполне успокоен. На Другое утро он лишь с
презрением вспоминал о Смердякове и о насмешках его. Чрез несколько дней
даже удивлялся, как мог он так мучительно обидеться его подозрениями. Он
решился презреть его и забыть. Так прошел месяц. О Смердякове он не
расспрашивал больше ни у кого, но слышал мельком, раза два, что тот очень
болен и не в своем рассудке. "Кончит сумасшествием", сказал раз прочего
молодой врач Варвинский, и Иван это запомнил. В последнюю неделю этого
месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо. С приехавшим пред самым
судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил
советоваться. И именно в это же время отношения его к Катерине Ивановне
обострились до крайней степени. Это были какие-то два влюбленные друг в
друга врага. Возвраты Катерины Ивановны к Мите, мгновенные, но сильные, уже
приводили Ивана в совершенное исступление. Странно, что до самой последней
сцены, описанной нами у Катерины Ивановны, когда пришел к ней от Мити
Алеша, он, Иван, не слыхал от нее ни разу во весь месяц сомнений в
виновности Мити, несмотря на все ее "возвраты" к нему, которые он так
ненавидел. Замечательно еще и то, что он. чувствуя, что ненавидит Митю с
каждым днем всђ больше и больше, понимал в то же время, что не за
"возвраты" к нему Кати ненавидел его, а именно за то, что он убил отца. Он
чувствовал и сознавал это сам вполне. Тем не менее дней за десять пред
судом он ходил к Мите и предложил ему план бегства -- план, очевидно, еще
задолго задуманный. Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому
шагу, виновата была и некоторая незаживавшая в сердце его царапина от
одного словечка Смердякова, что будто бы ему, Ивану, выгодно, чтоб обвинили
брата, ибо сумма по наследству от отца возвысится тогда для него с Алешей с
сорока на шестьдесят тысяч. Он решился пожертвовать тридцатью тысячами с
одной своей стороны, чтобы устроить побег Мити. Возвращаясь тогда от него,
он был страшно грустен и смущен: ему вдруг начало чувствоваться, что он
хочет побега не для того только, чтобы пожертвовать на это тридцать тысяч и
заживить царапину, а и