сть же вылечится ножка,
Чтоб головка понимала.
Свинья, чистая свинья, а игриво у мерзавца вышло! И действительно
"гражданскую"-то всучил. А как рассердился, когда его выгнали. Скрежетал!
-- Он уже отмстил, -- сказал Алеша. -- Он про Хохлакову корреспонденцию
написал.
И Алеша рассказал ему наскоро о корреспонденции в газете Слухи.
-- Это он, он! -- подтвердил Митя нахмурившись, -- это он! Эти
корреспонденции... я ведь знаю... т. е. сколько низостей было уже написано,
про Грушу например!.. И про ту тоже, про Катю... Гм!
Он озабочено прошелся по комнате.
-- Брат, мне нельзя долго оставаться, -- сказал помолчав Алеша. -- Завтра
ужасный, великий день для тебя: божий суд над тобой совершится... и вот я
удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем...
-- Нет, не удивляйся, -- горячо перебил Митя. -- Что же мне о смердящем
этом псе говорить, что ли? Об убийце? Довольно мы с тобой об этом
переговорили. Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! Его бог убьет,
вот увидишь, молчи!
Он в волнении подошел к Алеше и вдруг поцеловал его. Глаза его загорелись.
-- Ракитин этого не поймет, -- начал он весь как бы в каком-то восторге, --
а ты, ты всђ поймешь. Оттого и жаждал тебя. Видишь, я давно хотел тебе
многое здесь в этих облезлых стенах выразить, но молчал о главнейшем: время
как будто всђ еще не приходило. Дождался теперь последнего срока, чтобы
тебе душу вылить. Брат, я в себе в эти два последние месяца нового человека
ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не
явился, если бы не этот гром. Страшно! И чт[OACUTE] мне в том, что в
рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, -- не боюсь я этого
вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошел от меня воскресший
человек! Можно найти и там, в рудниках, под землею, рядом с собой, в таком
же каторжном и убийце человеческое сердце, и сойтись с ним, потому что и
там можно жить и любить, и страдать! Можно возродить и воскресить в этом
каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить
наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание,
возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много, их сотни, и все мы за
них виноваты! Зачем мне тогда приснилось "дитђ" в такую минуту? "Отчего
бедно дитђ?" Это пророчество мне было в ту минуту! За "дитђ" и пойду.
Потому что все за всех виноваты. За всех "дитђ", потому что есть малые дети
и большие дети. Все -- "дитђ". За всех и пойду, потому что надобно же
кому-нибудь и за всех пойти. Я не убил отца, но мне надо пойти. Принимаю!
Мне это здесь всђ пришло... вот в этих облезлых стенах. А их ведь много, их
там сотни, подземных-то, с молотками в руках. О, да, мы будем в цепях, и не
будет воли, но тогда, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость,
без которой человеку жить невозможно, а богу быть, ибо бог дает радость,
это его привилегия, великая... Господи, ист[AACUTE]й человек в молитве! Как
я буду там под землей без бога? Врет Ракитин: если бога с земли изгонят, мы
под землей его сретим! Каторжному без бога быть невозможно, невозможнее
даже, чем не каторжному! И тогда мы, подземные человеки, запоем из недр
земли трагический гимн богу, у которого радость! Да здравствует бог и его
радость! Люблю его!
Митя, произнося свою дикую речь, почти задыхался. Он побледнел, губы его
вздрагивали, из глаз катились слезы,
-- Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землею! -- начал он опять. -- Ты не
повериш
Чтоб головка понимала.
Свинья, чистая свинья, а игриво у мерзавца вышло! И действительно
"гражданскую"-то всучил. А как рассердился, когда его выгнали. Скрежетал!
-- Он уже отмстил, -- сказал Алеша. -- Он про Хохлакову корреспонденцию
написал.
И Алеша рассказал ему наскоро о корреспонденции в газете Слухи.
-- Это он, он! -- подтвердил Митя нахмурившись, -- это он! Эти
корреспонденции... я ведь знаю... т. е. сколько низостей было уже написано,
про Грушу например!.. И про ту тоже, про Катю... Гм!
Он озабочено прошелся по комнате.
-- Брат, мне нельзя долго оставаться, -- сказал помолчав Алеша. -- Завтра
ужасный, великий день для тебя: божий суд над тобой совершится... и вот я
удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем...
-- Нет, не удивляйся, -- горячо перебил Митя. -- Что же мне о смердящем
этом псе говорить, что ли? Об убийце? Довольно мы с тобой об этом
переговорили. Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! Его бог убьет,
вот увидишь, молчи!
Он в волнении подошел к Алеше и вдруг поцеловал его. Глаза его загорелись.
-- Ракитин этого не поймет, -- начал он весь как бы в каком-то восторге, --
а ты, ты всђ поймешь. Оттого и жаждал тебя. Видишь, я давно хотел тебе
многое здесь в этих облезлых стенах выразить, но молчал о главнейшем: время
как будто всђ еще не приходило. Дождался теперь последнего срока, чтобы
тебе душу вылить. Брат, я в себе в эти два последние месяца нового человека
ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не
явился, если бы не этот гром. Страшно! И чт[OACUTE] мне в том, что в
рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, -- не боюсь я этого
вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошел от меня воскресший
человек! Можно найти и там, в рудниках, под землею, рядом с собой, в таком
же каторжном и убийце человеческое сердце, и сойтись с ним, потому что и
там можно жить и любить, и страдать! Можно возродить и воскресить в этом
каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить
наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание,
возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много, их сотни, и все мы за
них виноваты! Зачем мне тогда приснилось "дитђ" в такую минуту? "Отчего
бедно дитђ?" Это пророчество мне было в ту минуту! За "дитђ" и пойду.
Потому что все за всех виноваты. За всех "дитђ", потому что есть малые дети
и большие дети. Все -- "дитђ". За всех и пойду, потому что надобно же
кому-нибудь и за всех пойти. Я не убил отца, но мне надо пойти. Принимаю!
Мне это здесь всђ пришло... вот в этих облезлых стенах. А их ведь много, их
там сотни, подземных-то, с молотками в руках. О, да, мы будем в цепях, и не
будет воли, но тогда, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость,
без которой человеку жить невозможно, а богу быть, ибо бог дает радость,
это его привилегия, великая... Господи, ист[AACUTE]й человек в молитве! Как
я буду там под землей без бога? Врет Ракитин: если бога с земли изгонят, мы
под землей его сретим! Каторжному без бога быть невозможно, невозможнее
даже, чем не каторжному! И тогда мы, подземные человеки, запоем из недр
земли трагический гимн богу, у которого радость! Да здравствует бог и его
радость! Люблю его!
Митя, произнося свою дикую речь, почти задыхался. Он побледнел, губы его
вздрагивали, из глаз катились слезы,
-- Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землею! -- начал он опять. -- Ты не
повериш