дке ярмарками, и таких ярмарок бывает
много в году. Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь
беспрестанно направо и налево где-нибудь что-нибудь понюхать. Встречаясь с
другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем
собачьим правилам.
-- Я люблю наблюдать реализм, Смуров, -- заговорил вдруг Коля. -- Заметил
ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них закон
природы.
-- Да, какой-то смешной.
-- То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного,
как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли
рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного,
если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их
повелителей, -- если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо
уверен, что глупостей у нас гораздо больше. Это мысль Ракитина, мысль
замечательная. Я социалист, Смуров.
-- А чт[OACUTE] такое социалист? -- спросил Смуров.
-- Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и
все законы как кому угодно, ну и там всђ остальное. Ты еще не дорос до
этого, тебе рано. Холодно однако.
-- Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре.
-- И заметил ты, Смуров, что в средине зимы, если градусов пятнадцать или
даже восемнадцать, то кажется не так холодно, как, например, теперь, в
начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать
градусов, да еще когда снегу мало. Это значит люди еще не привыкли. У людей
всђ привычка, во всем, даже в государственных и в политических отношениях.
Привычка -- главный двигатель. Какой смешной однако мужик.
Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который
у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах. Длинная русая
борода его вся заиндевела от мороза.
-- У мужика борода замерзла! -- громко и задирчиво крикнул Коля, проходя
мимо него.
-- У многих замерзла, -- спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик.
-- Не задирай его, -- заметил Смуров.
-- Ничего, не осердится, он хороший. Прощай, Матвей.
-- Прощай.
-- А ты разве Матвей?
-- Матвей. А ты не знал?
-- Не знал; я наугад сказал.
-- Ишь ведь. В школьниках небось?
-- В школьниках.
-- Чт[OACUTE] ж тебя, порют?
-- Не то чтобы, а так.
-- Больно?
-- Не без того.
-- Эх жисть! -- вздохнул мужик от всего сердца.
-- Прощай, Матвей.
-- Прощай. Парнишка ты милый, вот что.
Мальчики пошли дальше.
-- Это хороший мужик, -- заговорил Коля Смурову. -- Я люблю поговорить с
народом и всегда рад отдать ему справедливость.
-- Зачем ты ему соврал, что у нас секут? -- спросил Смуров.
-- Надо же было его утешить!
-- Чем это?
-- Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают, если не понимают с
первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика школьника порют
и должны пороть: что дескать за школьник, если его не порют? И вдруг я
скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим огорчится. А впрочем, ты этого
не понимаешь. С народом надо умеючи говорить.
-- Только не задирай пожалуста, а то опять выйдет история, как тогда с этим
гусем.
-- А ты боишься?
-- Не смейся, Коля, ей богу боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго
запрещено ходить с тобой.
-- Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа, --
крикнул он одной из торговок под навесом.
-- Какая я тебе Наташа, я Марья, -- крикливо ответила т
много в году. Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь
беспрестанно направо и налево где-нибудь что-нибудь понюхать. Встречаясь с
другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем
собачьим правилам.
-- Я люблю наблюдать реализм, Смуров, -- заговорил вдруг Коля. -- Заметил
ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них закон
природы.
-- Да, какой-то смешной.
-- То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного,
как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли
рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного,
если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их
повелителей, -- если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо
уверен, что глупостей у нас гораздо больше. Это мысль Ракитина, мысль
замечательная. Я социалист, Смуров.
-- А чт[OACUTE] такое социалист? -- спросил Смуров.
-- Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и
все законы как кому угодно, ну и там всђ остальное. Ты еще не дорос до
этого, тебе рано. Холодно однако.
-- Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре.
-- И заметил ты, Смуров, что в средине зимы, если градусов пятнадцать или
даже восемнадцать, то кажется не так холодно, как, например, теперь, в
начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать
градусов, да еще когда снегу мало. Это значит люди еще не привыкли. У людей
всђ привычка, во всем, даже в государственных и в политических отношениях.
Привычка -- главный двигатель. Какой смешной однако мужик.
Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который
у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах. Длинная русая
борода его вся заиндевела от мороза.
-- У мужика борода замерзла! -- громко и задирчиво крикнул Коля, проходя
мимо него.
-- У многих замерзла, -- спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик.
-- Не задирай его, -- заметил Смуров.
-- Ничего, не осердится, он хороший. Прощай, Матвей.
-- Прощай.
-- А ты разве Матвей?
-- Матвей. А ты не знал?
-- Не знал; я наугад сказал.
-- Ишь ведь. В школьниках небось?
-- В школьниках.
-- Чт[OACUTE] ж тебя, порют?
-- Не то чтобы, а так.
-- Больно?
-- Не без того.
-- Эх жисть! -- вздохнул мужик от всего сердца.
-- Прощай, Матвей.
-- Прощай. Парнишка ты милый, вот что.
Мальчики пошли дальше.
-- Это хороший мужик, -- заговорил Коля Смурову. -- Я люблю поговорить с
народом и всегда рад отдать ему справедливость.
-- Зачем ты ему соврал, что у нас секут? -- спросил Смуров.
-- Надо же было его утешить!
-- Чем это?
-- Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают, если не понимают с
первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика школьника порют
и должны пороть: что дескать за школьник, если его не порют? И вдруг я
скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим огорчится. А впрочем, ты этого
не понимаешь. С народом надо умеючи говорить.
-- Только не задирай пожалуста, а то опять выйдет история, как тогда с этим
гусем.
-- А ты боишься?
-- Не смейся, Коля, ей богу боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго
запрещено ходить с тобой.
-- Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа, --
крикнул он одной из торговок под навесом.
-- Какая я тебе Наташа, я Марья, -- крикливо ответила т