дымчатая, как
и Перезвон, -- нельзя ли сказать, что это та самая Жучка и есть, он может
быть и поверит?
-- Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для доброго дела, два. А главное,
надеюсь, ты там не объявлял ничего о моем приходе.
-- Боже сохрани, я ведь понимаю же. Но Перезвоном его не утешишь, --
вздохнул Смуров. -- Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил
нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского, с черным
носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?
-- А каков он сам, Илюша-то?
-- Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так
дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули
его в сапожки, пошел было, да и валится. "Ах, говорит, я говорил тебе,
папа, что это у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко
ходить". Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от
слабости. Недели не проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у
них много денег.
-- Шельмы.
-- Кто шельмы?
-- Доктора, и вся медицинская сволочь говоря вообще, и уж разумеется в
частности. Я отрицаю медицину. Бесполезное учреждение. Я впрочем всђ это
исследую. Что это у вас там за сентиментальности однако завелись? Вы там
всем классом, кажется, пребываете?
-- Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день. Это
ничего.
-- Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или
после завтра судят за такое преступление, а у него столько времени на
сентиментальничанье с мальчиками!
-- Совсем тут никакого нет сентиментальничанья. Сам же вот идешь теперь с
Илюшей мириться.
-- Мириться? Смешное выражение. Я впрочем никому не позволяю анализовать
мои поступки.
-- А как Илюша будет тебе рад! Он и не воображает, что ты придешь. Почему,
почему ты так долго не хотел идти? -- воскликнул вдруг с жаром Смуров.
-- Милый мальчик, это мое дело, а не твое. Я иду сам по себе, потому что
такова моя воля, а вас всех притащил туда Алексей Карамазов, значит
разница. И почем ты знаешь, я может вовсе не мириться иду? Глупое
выражение.
-- Вовсе не Карамазов, совсем не он. Просто наши сами туда стали ходить,
конечно сперва с Карамазовым. И ничего такого не было, никаких глупостей.
Сначала один, потом другой. Отец был ужасно нам рад. Ты знаешь, он просто с
ума сойдет, коль умрет Илюша. Он видит, что Илюша умрет. А нам-то как рад,
что мы с Илюшей помирились. Илюша о тебе спрашивал, ничего больше не
прибавил. Спросит и замолчит. А отец с ума сойдет или повесится. Он ведь и
прежде держал себя как помешанный. Знаешь, он благородный человек, и тогда
вышла ошибка. Всђ этот отцеубийца виноват, что избил его тогда.
-- А всђ-таки Карамазов для меня загадка. Я мог бы и давно с ним
познакомиться, но я в иных случаях люблю быть гордым. При том я составил о
нем некоторое мнение, которое надо еще проверить и разъяснить.
Коля важно примолк; Смуров тоже. Смуров, разумеется, благоговел пред Колей
Красоткиным и не смел и думать равняться с ним. Теперь же был ужасно
заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет "сам по себе", и была тут
стало быть непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь
и именно сегодня идти. Они шли по базарной площади, на которой на этот раз
стояло много приезжих возов и было, много пригнанной птицы. Городские бабы
торговали под своими навесами бубликами, нитками и проч. Такие воскресные
съезды наивно называются у нас в горо
и Перезвон, -- нельзя ли сказать, что это та самая Жучка и есть, он может
быть и поверит?
-- Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для доброго дела, два. А главное,
надеюсь, ты там не объявлял ничего о моем приходе.
-- Боже сохрани, я ведь понимаю же. Но Перезвоном его не утешишь, --
вздохнул Смуров. -- Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил
нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского, с черным
носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?
-- А каков он сам, Илюша-то?
-- Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так
дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули
его в сапожки, пошел было, да и валится. "Ах, говорит, я говорил тебе,
папа, что это у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко
ходить". Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от
слабости. Недели не проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у
них много денег.
-- Шельмы.
-- Кто шельмы?
-- Доктора, и вся медицинская сволочь говоря вообще, и уж разумеется в
частности. Я отрицаю медицину. Бесполезное учреждение. Я впрочем всђ это
исследую. Что это у вас там за сентиментальности однако завелись? Вы там
всем классом, кажется, пребываете?
-- Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день. Это
ничего.
-- Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или
после завтра судят за такое преступление, а у него столько времени на
сентиментальничанье с мальчиками!
-- Совсем тут никакого нет сентиментальничанья. Сам же вот идешь теперь с
Илюшей мириться.
-- Мириться? Смешное выражение. Я впрочем никому не позволяю анализовать
мои поступки.
-- А как Илюша будет тебе рад! Он и не воображает, что ты придешь. Почему,
почему ты так долго не хотел идти? -- воскликнул вдруг с жаром Смуров.
-- Милый мальчик, это мое дело, а не твое. Я иду сам по себе, потому что
такова моя воля, а вас всех притащил туда Алексей Карамазов, значит
разница. И почем ты знаешь, я может вовсе не мириться иду? Глупое
выражение.
-- Вовсе не Карамазов, совсем не он. Просто наши сами туда стали ходить,
конечно сперва с Карамазовым. И ничего такого не было, никаких глупостей.
Сначала один, потом другой. Отец был ужасно нам рад. Ты знаешь, он просто с
ума сойдет, коль умрет Илюша. Он видит, что Илюша умрет. А нам-то как рад,
что мы с Илюшей помирились. Илюша о тебе спрашивал, ничего больше не
прибавил. Спросит и замолчит. А отец с ума сойдет или повесится. Он ведь и
прежде держал себя как помешанный. Знаешь, он благородный человек, и тогда
вышла ошибка. Всђ этот отцеубийца виноват, что избил его тогда.
-- А всђ-таки Карамазов для меня загадка. Я мог бы и давно с ним
познакомиться, но я в иных случаях люблю быть гордым. При том я составил о
нем некоторое мнение, которое надо еще проверить и разъяснить.
Коля важно примолк; Смуров тоже. Смуров, разумеется, благоговел пред Колей
Красоткиным и не смел и думать равняться с ним. Теперь же был ужасно
заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет "сам по себе", и была тут
стало быть непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь
и именно сегодня идти. Они шли по базарной площади, на которой на этот раз
стояло много приезжих возов и было, много пригнанной птицы. Городские бабы
торговали под своими навесами бубликами, нитками и проч. Такие воскресные
съезды наивно называются у нас в горо