ок
тотчас же и со слезами признался, что виноват, что взял у Дмитрия
Федоровича взаймы "десять рублей-с, по моей бедности-с" и что готов
возвратить... На прямой вопрос Николая Парфеновича: не заметил ли он
сколько же именно денег было в руках у Дмитрия Федоровича, так как он ближе
всех мог видеть у него в руках деньги, когда получал от него взаймы, --
Максимов самым решительным образом, ответил, что денег было "двадцать
тысяч-с".
-- А вы видели когда-нибудь двадцать тысяч где-нибудь прежде? -- спросил
улыбнувшись Николай Парфенович.
-- Как же-с, видел-с, только не двадцать-с, а семь-с, когда супруга моя
деревеньку мою заложила. Дала мне только издали поглядеть, похвалилась
предо мной. Очень крупная была пачка-с, всђ радужные. И у Дмитрия
Федоровича были всђ радужные...
Его скоро отпустили. Наконец дошла очередь и до Грушеньки. Следователи
видимо опасались того впечатления, которое могло произвести ее появление на
Дмитрия Федоровича, и Николай Парфенович пробормотал даже несколько слов
ему в увещание, но Митя, в ответ ему, молча склонил голову, давая тем
знать, что "беспорядка не произойдет". Ввел Грушеньку сам Михаил Макарович.
Она вошла со строгим и угрюмым лицом, с виду почти спокойным, и тихо села
на указанный ей стул напротив Николая Парфеновича. Была она очень бледна,
казалось, что ей холодно, и она плотно закутывалась в свою прекрасную
черную шаль. Действительно с ней начинался тогда легкий лихорадочный озноб
-- начало длинной болезни, которую она потом с этой ночи перенесла. Строгий
вид ее, прямой и серьезный взгляд и спокойная манера произвели весьма
благоприятное впечатление на всех. Николай Парфенович даже сразу несколько
"увлекся". Он признавался сам, рассказывая кое-где потом, что только с
этого разу постиг, как эта женщина "хороша собой", а прежде хоть и видывал
ее, но всегда считал чем-то в роде "уездной Гетеры". "У ней манеры как у
самого высшего общества", восторженно сболтнул он как-то в одном дамском
кружке. Но его выслушали с самым полным негодованием и тотчас назвали за
это "шалуном", чем он и остался очень доволен. Входя в комнату, Грушенька
лишь как бы мельком глянула на Митю, в свою очередь с беспокойством на нее
поглядевшего, но вид ее в ту же минуту и его успокоил. После первых
необходимых вопросов и увещаний, Николай Парфенович, хоть и несколько
запинаясь, но сохраняя самый вежливый однако же вид, спросил ее: "В каких
отношениях состояла она к отставному поручику Дмитрию Федоровичу
Карамазову?" На что Грушенька тихо и твердо произнесла:
-- Знакомый мой был, как знакомого его в последний месяц принимала.
На дальнейшие любопытствующие вопросы прямо и с полною откровенностью
заявила, что хотя он ей "часами" и нравился, но что она не любила его, но
завлекала из "гнусной злобы моей", равно как и того "старичка", видела, что
Митя ее очень ревновал к Федору Павловичу и ко всем, но тем лишь тешилась.
К Федору же Павловичу совсем никогда не хотела итти, а только смеялась над
ним. "В тот весь месяц не до них мне обоих было; я ждала другого человека,
предо мной виновного... Только, думаю, заключила она, что вам нечего об
этом любопытствовать, а мне нечего вам отвечать, потому это особливое мое
дело".
Так немедленно и поступил Николай Парфенович: на "романических" пунктах он
опять перестал настаивать, а прямо перешел к серьезному, то-есть всђ к тому
же и главнейшему вопросу о трех тысячах. Грушенька подтвердила, что в
Мокром, месяц назад, действительно истрачен
тотчас же и со слезами признался, что виноват, что взял у Дмитрия
Федоровича взаймы "десять рублей-с, по моей бедности-с" и что готов
возвратить... На прямой вопрос Николая Парфеновича: не заметил ли он
сколько же именно денег было в руках у Дмитрия Федоровича, так как он ближе
всех мог видеть у него в руках деньги, когда получал от него взаймы, --
Максимов самым решительным образом, ответил, что денег было "двадцать
тысяч-с".
-- А вы видели когда-нибудь двадцать тысяч где-нибудь прежде? -- спросил
улыбнувшись Николай Парфенович.
-- Как же-с, видел-с, только не двадцать-с, а семь-с, когда супруга моя
деревеньку мою заложила. Дала мне только издали поглядеть, похвалилась
предо мной. Очень крупная была пачка-с, всђ радужные. И у Дмитрия
Федоровича были всђ радужные...
Его скоро отпустили. Наконец дошла очередь и до Грушеньки. Следователи
видимо опасались того впечатления, которое могло произвести ее появление на
Дмитрия Федоровича, и Николай Парфенович пробормотал даже несколько слов
ему в увещание, но Митя, в ответ ему, молча склонил голову, давая тем
знать, что "беспорядка не произойдет". Ввел Грушеньку сам Михаил Макарович.
Она вошла со строгим и угрюмым лицом, с виду почти спокойным, и тихо села
на указанный ей стул напротив Николая Парфеновича. Была она очень бледна,
казалось, что ей холодно, и она плотно закутывалась в свою прекрасную
черную шаль. Действительно с ней начинался тогда легкий лихорадочный озноб
-- начало длинной болезни, которую она потом с этой ночи перенесла. Строгий
вид ее, прямой и серьезный взгляд и спокойная манера произвели весьма
благоприятное впечатление на всех. Николай Парфенович даже сразу несколько
"увлекся". Он признавался сам, рассказывая кое-где потом, что только с
этого разу постиг, как эта женщина "хороша собой", а прежде хоть и видывал
ее, но всегда считал чем-то в роде "уездной Гетеры". "У ней манеры как у
самого высшего общества", восторженно сболтнул он как-то в одном дамском
кружке. Но его выслушали с самым полным негодованием и тотчас назвали за
это "шалуном", чем он и остался очень доволен. Входя в комнату, Грушенька
лишь как бы мельком глянула на Митю, в свою очередь с беспокойством на нее
поглядевшего, но вид ее в ту же минуту и его успокоил. После первых
необходимых вопросов и увещаний, Николай Парфенович, хоть и несколько
запинаясь, но сохраняя самый вежливый однако же вид, спросил ее: "В каких
отношениях состояла она к отставному поручику Дмитрию Федоровичу
Карамазову?" На что Грушенька тихо и твердо произнесла:
-- Знакомый мой был, как знакомого его в последний месяц принимала.
На дальнейшие любопытствующие вопросы прямо и с полною откровенностью
заявила, что хотя он ей "часами" и нравился, но что она не любила его, но
завлекала из "гнусной злобы моей", равно как и того "старичка", видела, что
Митя ее очень ревновал к Федору Павловичу и ко всем, но тем лишь тешилась.
К Федору же Павловичу совсем никогда не хотела итти, а только смеялась над
ним. "В тот весь месяц не до них мне обоих было; я ждала другого человека,
предо мной виновного... Только, думаю, заключила она, что вам нечего об
этом любопытствовать, а мне нечего вам отвечать, потому это особливое мое
дело".
Так немедленно и поступил Николай Парфенович: на "романических" пунктах он
опять перестал настаивать, а прямо перешел к серьезному, то-есть всђ к тому
же и главнейшему вопросу о трех тысячах. Грушенька подтвердила, что в
Мокром, месяц назад, действительно истрачен