ча не
слушал. Его вдруг поразило, что под головой у него очутилась подушка,
которой однако не было, когда он склонился в бессилии на сундук.
-- Кто это мне под голову подушку принес? Кто был такой добрый человек! --
воскликнул он с каким-то восторженным, благодарным чувством и плачущим
каким-то голосом, будто и бог знает какое благодеяние оказали ему. Добрый
человек так потом и остался в неизвестности, кто-нибудь из понятых, а может
быть и писарек Николая Парфеновича распорядились подложить ему подушку из
сострадания, но вся душа его как бы сотряслась от слез. Он подошел к столу
и объявил, что подпишет всђ, чт[OACUTE] угодно.
-- Я хороший сон видел, господа, -- странно как-то произнес он, с каким-то
новым, словно радостью озаренным лицом.
IX. УВЕЗЛИ МИТЮ.
Когда подписан был протокол, Николай Парфенович торжественно обратился к
обвиняемому и прочел ему "Постановление", гласившее, что такого-то года и
такого-то дня, там-то, судебный следователь такого-то окружного суда,
допросив такого-то (то есть Митю) в качестве обвиняемого в том-то и в
том-то (все вины были тщательно прописаны) и принимая во внимание, что
обвиняемый, не признавая себя виновным во взводимых на него преступлениях,
ничего в оправдание свое не представил, а между тем свидетели (такие-то) и
обстоятельства (такие-то) его вполне уличают, руководствуясь такими-то и
такими-то статьями Уложения о Наказаниях, и т. д. постановил: для
пресечения такому-то (Мите) способов уклониться от следствия и суда,
заключить его в такой-то тюремный замок, о чем обвиняемому объявить, а
копию сего постановления товарищу прокурора сообщить и т. д" и т. д. Словом
Мите объявили, что он от сей минуты арестант, и что повезут его сейчас в
город, где и заключат в одно очень неприятное место. Митя, внимательно
выслушав, вскинул только плечами.
-- Чт[OACUTE] ж, господа, я вас не виню, я готов... Понимаю, что вам ничего
более не остается.
Николай Парфенович мягко изъяснил ему, что свезет его тотчас же становой
пристав Маврикий Маврикиевич, который как раз теперь тут случился...
-- Стойте, -- перебил вдруг Митя и с каким-то неудержимым чувством
произнес, обращаясь ко всем в комнате: -- господа, все мы жестоки, все мы
изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех
-- пусть уж так будет решено теперь -- из всех я самый подлый гад! Пусть!
Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый
день творил всђ те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен
удар, удар судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить внешнею силой.
Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку
обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием
очищусь! Ведь может быть и очищусь, господа, а? Но услышьте однако в
последний раз: в крови отца моего неповинен! Принимаю казнь не за то, что
убил его, а за то, что хотел убить и может быть в самом деле убил бы... Но
всђ-таки я намерен с вами бороться и это вам возвещаю. Буду бороться с вами
до последнего конца, а там, решит бог! Прощайте, господа, не сердитесь, что
я за допросом кричал на вас, о, я был тогда еще так глуп... Чрез минуту я
арестант и теперь, в последний раз, Дмитрий Карамазов, как свободный еще
человек, протягивает вам свою руку. Прощаясь с вами, с людьми прощусь!..
Голос его задрожал, и он действительно протянул было руку, но Николай
Парфенович, всех ближе к нему находившийся, как-то вдруг, почти судорожным
слушал. Его вдруг поразило, что под головой у него очутилась подушка,
которой однако не было, когда он склонился в бессилии на сундук.
-- Кто это мне под голову подушку принес? Кто был такой добрый человек! --
воскликнул он с каким-то восторженным, благодарным чувством и плачущим
каким-то голосом, будто и бог знает какое благодеяние оказали ему. Добрый
человек так потом и остался в неизвестности, кто-нибудь из понятых, а может
быть и писарек Николая Парфеновича распорядились подложить ему подушку из
сострадания, но вся душа его как бы сотряслась от слез. Он подошел к столу
и объявил, что подпишет всђ, чт[OACUTE] угодно.
-- Я хороший сон видел, господа, -- странно как-то произнес он, с каким-то
новым, словно радостью озаренным лицом.
IX. УВЕЗЛИ МИТЮ.
Когда подписан был протокол, Николай Парфенович торжественно обратился к
обвиняемому и прочел ему "Постановление", гласившее, что такого-то года и
такого-то дня, там-то, судебный следователь такого-то окружного суда,
допросив такого-то (то есть Митю) в качестве обвиняемого в том-то и в
том-то (все вины были тщательно прописаны) и принимая во внимание, что
обвиняемый, не признавая себя виновным во взводимых на него преступлениях,
ничего в оправдание свое не представил, а между тем свидетели (такие-то) и
обстоятельства (такие-то) его вполне уличают, руководствуясь такими-то и
такими-то статьями Уложения о Наказаниях, и т. д. постановил: для
пресечения такому-то (Мите) способов уклониться от следствия и суда,
заключить его в такой-то тюремный замок, о чем обвиняемому объявить, а
копию сего постановления товарищу прокурора сообщить и т. д" и т. д. Словом
Мите объявили, что он от сей минуты арестант, и что повезут его сейчас в
город, где и заключат в одно очень неприятное место. Митя, внимательно
выслушав, вскинул только плечами.
-- Чт[OACUTE] ж, господа, я вас не виню, я готов... Понимаю, что вам ничего
более не остается.
Николай Парфенович мягко изъяснил ему, что свезет его тотчас же становой
пристав Маврикий Маврикиевич, который как раз теперь тут случился...
-- Стойте, -- перебил вдруг Митя и с каким-то неудержимым чувством
произнес, обращаясь ко всем в комнате: -- господа, все мы жестоки, все мы
изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех
-- пусть уж так будет решено теперь -- из всех я самый подлый гад! Пусть!
Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый
день творил всђ те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен
удар, удар судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить внешнею силой.
Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку
обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием
очищусь! Ведь может быть и очищусь, господа, а? Но услышьте однако в
последний раз: в крови отца моего неповинен! Принимаю казнь не за то, что
убил его, а за то, что хотел убить и может быть в самом деле убил бы... Но
всђ-таки я намерен с вами бороться и это вам возвещаю. Буду бороться с вами
до последнего конца, а там, решит бог! Прощайте, господа, не сердитесь, что
я за допросом кричал на вас, о, я был тогда еще так глуп... Чрез минуту я
арестант и теперь, в последний раз, Дмитрий Карамазов, как свободный еще
человек, протягивает вам свою руку. Прощаясь с вами, с людьми прощусь!..
Голос его задрожал, и он действительно протянул было руку, но Николай
Парфенович, всех ближе к нему находившийся, как-то вдруг, почти судорожным