ить. Пан Муссялович тотчас же
обратил внимание на слово "подлец" и попросил внести в протокол. Митя
закипел от ярости.
-- И подлец, подлец! Внесите это, и внесите тоже, что несмотря на протокол,
я всђ-таки кричу, что подлец! -- прокричал он.
Николай Парфенович, хоть и внес в протокол, но проявил при сем неприятном
случае самую похвальную деловитость и умение распорядиться: после строгого
внушения Мите он сам тотчас же прекратил все дальнейшие расспросы
касательно романической стороны дела и поскорее перешел к существенному. В
существенном же явилось одно показание панов, возбудившее необыкновенное
любопытство следователей: это именно о том, как подкупал Митя, в той
комнатке, пана Муссяловича и предлагал ему три тысячи отступного, с тем,
что семьсот рублей в руки, а остальные две тысячи триста "завтра же утром в
городе", при чем клялся честным словом, объявляя, что здесь, в Мокром, с
ним и нет пока таких денег, а что деньги в городе. Митя заметил было
сгоряча, что не говорил, что наверно отдаст завтра в городе, но пан
Врублевский подтвердил показание, да и сам Митя, подумав с минуту,
нахмуренно согласился, что должно быть так и было, как паны говорят, что он
был тогда разгорячен, а потому действительно мог так сказать. Прокурор так
и впился в показание: оказывалось для следствия ясным (как и впрямь потом
вывели), что половина или часть трех тысяч, доставшихся в руки Мите,
действительно могла оставаться где-нибудь припрятанною в городе, а пожалуй
так даже где-нибудь и тут в Мокром, так что выяснялось таким образом и то
щекотливое для следствия обстоятельство, что у Мити нашли в руках всего
только восемьсот рублей -- обстоятельство, бывшее до сих пор хотя
единственным и довольно ничтожным, но всђ же некоторым свидетельством в
пользу Мити. Теперь же и это единственное свидетельство в его пользу
разрушалось. На вопрос прокурора: где же бы он взял остальные две тысячи
триста, чтоб отдать завтра пану, коли сам утверждает, что у него было всего
только полторы тысячи, а между тем заверял пана своим честным словом, Митя
твердо ответил, что хотел предложить "полячишке" на завтра не деньги, а
формальный акт на права свои по имению Чермашне, те самые права, которые
предлагал Самсонову и Хохлаковой. Прокурор даже усмехнулся "невинности
выверта".
-- И вы думаете, что он бы согласился взять эти "права" вместо наличных
двух тысяч трехсот рублей?
-- Непременно согласился бы, -- горячо отрезал Митя. -- Помилуйте, да тут
не только две, тут четыре, тут шесть даже тысяч он мог бы на этом тяпнуть!
Он бы тотчас набрал своих адвокатишек, полячков да жидков, и не то что три
тысячи, а всю бы Чермашню от старика оттягали.
Разумеется, показание пана Муссяловича внесли в протокол в самой полной
подробности. На том панов и отпустили. О факте же передержки в картах почти
и не упомянули; Николай Парфенович им слишком был и без того благодарен и
пустяками не хотел беспокоить, тем более, что всђ это пустая ссора в пьяном
виде за картами и более ничего. Мало ли было кутежа и безобразий в ту
ночь... Так что деньги двести рублей так и остались у панов в кармане.
Призвали затем старичка Максимова. Он явился робея, подошел мелкими
шажками, вид имел растрепанный и очень грустный. Всђ время он ютился там
внизу подле Грушеньки, сидел с нею молча и "нет-нет, да и начнет над нею
хныкать, а глаза утирает синим клетчатым платочком", как рассказывал потом
Михаил Макарович. Так что она сама уже унимала и утешала его. Старич
обратил внимание на слово "подлец" и попросил внести в протокол. Митя
закипел от ярости.
-- И подлец, подлец! Внесите это, и внесите тоже, что несмотря на протокол,
я всђ-таки кричу, что подлец! -- прокричал он.
Николай Парфенович, хоть и внес в протокол, но проявил при сем неприятном
случае самую похвальную деловитость и умение распорядиться: после строгого
внушения Мите он сам тотчас же прекратил все дальнейшие расспросы
касательно романической стороны дела и поскорее перешел к существенному. В
существенном же явилось одно показание панов, возбудившее необыкновенное
любопытство следователей: это именно о том, как подкупал Митя, в той
комнатке, пана Муссяловича и предлагал ему три тысячи отступного, с тем,
что семьсот рублей в руки, а остальные две тысячи триста "завтра же утром в
городе", при чем клялся честным словом, объявляя, что здесь, в Мокром, с
ним и нет пока таких денег, а что деньги в городе. Митя заметил было
сгоряча, что не говорил, что наверно отдаст завтра в городе, но пан
Врублевский подтвердил показание, да и сам Митя, подумав с минуту,
нахмуренно согласился, что должно быть так и было, как паны говорят, что он
был тогда разгорячен, а потому действительно мог так сказать. Прокурор так
и впился в показание: оказывалось для следствия ясным (как и впрямь потом
вывели), что половина или часть трех тысяч, доставшихся в руки Мите,
действительно могла оставаться где-нибудь припрятанною в городе, а пожалуй
так даже где-нибудь и тут в Мокром, так что выяснялось таким образом и то
щекотливое для следствия обстоятельство, что у Мити нашли в руках всего
только восемьсот рублей -- обстоятельство, бывшее до сих пор хотя
единственным и довольно ничтожным, но всђ же некоторым свидетельством в
пользу Мити. Теперь же и это единственное свидетельство в его пользу
разрушалось. На вопрос прокурора: где же бы он взял остальные две тысячи
триста, чтоб отдать завтра пану, коли сам утверждает, что у него было всего
только полторы тысячи, а между тем заверял пана своим честным словом, Митя
твердо ответил, что хотел предложить "полячишке" на завтра не деньги, а
формальный акт на права свои по имению Чермашне, те самые права, которые
предлагал Самсонову и Хохлаковой. Прокурор даже усмехнулся "невинности
выверта".
-- И вы думаете, что он бы согласился взять эти "права" вместо наличных
двух тысяч трехсот рублей?
-- Непременно согласился бы, -- горячо отрезал Митя. -- Помилуйте, да тут
не только две, тут четыре, тут шесть даже тысяч он мог бы на этом тяпнуть!
Он бы тотчас набрал своих адвокатишек, полячков да жидков, и не то что три
тысячи, а всю бы Чермашню от старика оттягали.
Разумеется, показание пана Муссяловича внесли в протокол в самой полной
подробности. На том панов и отпустили. О факте же передержки в картах почти
и не упомянули; Николай Парфенович им слишком был и без того благодарен и
пустяками не хотел беспокоить, тем более, что всђ это пустая ссора в пьяном
виде за картами и более ничего. Мало ли было кутежа и безобразий в ту
ночь... Так что деньги двести рублей так и остались у панов в кармане.
Призвали затем старичка Максимова. Он явился робея, подошел мелкими
шажками, вид имел растрепанный и очень грустный. Всђ время он ютился там
внизу подле Грушеньки, сидел с нею молча и "нет-нет, да и начнет над нею
хныкать, а глаза утирает синим клетчатым платочком", как рассказывал потом
Михаил Макарович. Так что она сама уже унимала и утешала его. Старич