?
-- Говорили, Митрий Федорыч. При Андрее говорили. Вот он тут сам Андрей,
еще не уехал, призовите его. А там в зале, когда хор потчевали, так прямо
закричали, что шестую тысячу здесь оставляете, -- с прежними, то-есть, оно
так понимать надо. Степан да Семен слышали, да Петр Фомич Калганов с вами
тогда рядом стоял, может и они тоже запомнили...
Показание о шестой тысяче принято было с необыкновенным впечатлением
допрашивающими. Понравилась новая редакция: три да три, значит, шесть,
стало быть, три тысячи тогда, да три тысячи теперь, вот они и все шесть,
выходило ясно.
Опросили всех указанных Трифоном Борисовичем мужиков, Степана и Семена,
ямщика Андрея и Петра Фомича Калганова. Мужики и ямщик не обинуясь
подтвердили показание Трифона Борисыча. Кроме того, особенно записали, со
слов Андрея, о разговоре его с Митей дорогой насчет того, "куда, дескать,
я, Дмитрий Федорович, попаду: на небо аль в ад, и простят ли мне на том
свете аль нет?" "Психолог" Ипполит Кириллович выслушал всђ это с тонкою
улыбкой и кончил тем, что и это показание о том, куда Дмитрий Федорович
попадет, порекомендовал "приобщить к делу".
Спрошенный Калганов вошел нехотя, хмурый, капризный, и разговаривал с
прокурором и с Николаем Парфеновичем так, как бы в первый раз увидел их в
жизни, тогда как был давний и ежедневный их знакомый. Он начал с того, что
"ничего этого не знает и знать не хочет". Но о шестой тысяче, оказалось,
слышал, и он признался, что в ту минуту подле стоял. На его взгляд денег
было у Мити в руках "не знаю сколько". Насчет того, что поляки в картах
передернули, показал утвердительно. Объяснил тоже, на повторенные
расспросы, что по изгнании поляков действительно дела Мити у Аграфены
Александровны поправились, и что она сама сказала, что его любит. Об
Аграфене Александровне изъяснялся сдержанно и почтительно, как будто она
была самого лучшего общества барыня, и даже ни разу не позволил себе
назвать ее "Грушенькой". Несмотря на видимое отвращение молодого человека
показывать, Ипполит Кириллович расспрашивал его долго и лишь от него узнал
все подробности того, что составляло так-сказать "роман" Мити в эту ночь.
Митя ни разу не остановил Калганова. Наконец юношу отпустили, и он удалился
с нескрываемым негодованием.
Допросили и поляков. Они в своей комнатке хоть и легли было спать, но во
всю ночь не заснули, а с прибытием властей поскорей оделись и прибрались,
сами понимая, что их непременно потребуют. Явились они с достоинством, хотя
и не без некоторого страху. Главный, то-есть маленький пан, оказался
чиновником двенадцатого класса в отставке, служил в Сибири ветеринаром, по
фамилии же был пан Муссялович. Пан же Врублевский оказался
вольнопрактикующим дантистом, по-русски зубным врачом. Оба они, как вошли в
комнату, так тотчас же, несмотря на вопросы Николая Парфеновича, стали
обращаться с ответами к стоявшему в стороне Михаилу Макаровичу, принимая
его, по неведению, за главный чин и начальствующее здесь лицо и называя его
с каждым словом: "пане пулковнику". И только после нескольких разов и
наставления самого Михаила Макаровича догадались, что надобно обращаться с
ответами лишь к Николаю Парфеновичу. Оказалось, что по-русски они умели
даже весьма и весьма правильно говорить, кроме разве выговора иных слов. Об
отношениях своих к Грушеньке, прежних и теперешних, пан Муссялович стал
было заявлять горячо и гордо, так что Митя сразу вышел из себя и закричал,
что не позволит "подлецу" при себе так говор
-- Говорили, Митрий Федорыч. При Андрее говорили. Вот он тут сам Андрей,
еще не уехал, призовите его. А там в зале, когда хор потчевали, так прямо
закричали, что шестую тысячу здесь оставляете, -- с прежними, то-есть, оно
так понимать надо. Степан да Семен слышали, да Петр Фомич Калганов с вами
тогда рядом стоял, может и они тоже запомнили...
Показание о шестой тысяче принято было с необыкновенным впечатлением
допрашивающими. Понравилась новая редакция: три да три, значит, шесть,
стало быть, три тысячи тогда, да три тысячи теперь, вот они и все шесть,
выходило ясно.
Опросили всех указанных Трифоном Борисовичем мужиков, Степана и Семена,
ямщика Андрея и Петра Фомича Калганова. Мужики и ямщик не обинуясь
подтвердили показание Трифона Борисыча. Кроме того, особенно записали, со
слов Андрея, о разговоре его с Митей дорогой насчет того, "куда, дескать,
я, Дмитрий Федорович, попаду: на небо аль в ад, и простят ли мне на том
свете аль нет?" "Психолог" Ипполит Кириллович выслушал всђ это с тонкою
улыбкой и кончил тем, что и это показание о том, куда Дмитрий Федорович
попадет, порекомендовал "приобщить к делу".
Спрошенный Калганов вошел нехотя, хмурый, капризный, и разговаривал с
прокурором и с Николаем Парфеновичем так, как бы в первый раз увидел их в
жизни, тогда как был давний и ежедневный их знакомый. Он начал с того, что
"ничего этого не знает и знать не хочет". Но о шестой тысяче, оказалось,
слышал, и он признался, что в ту минуту подле стоял. На его взгляд денег
было у Мити в руках "не знаю сколько". Насчет того, что поляки в картах
передернули, показал утвердительно. Объяснил тоже, на повторенные
расспросы, что по изгнании поляков действительно дела Мити у Аграфены
Александровны поправились, и что она сама сказала, что его любит. Об
Аграфене Александровне изъяснялся сдержанно и почтительно, как будто она
была самого лучшего общества барыня, и даже ни разу не позволил себе
назвать ее "Грушенькой". Несмотря на видимое отвращение молодого человека
показывать, Ипполит Кириллович расспрашивал его долго и лишь от него узнал
все подробности того, что составляло так-сказать "роман" Мити в эту ночь.
Митя ни разу не остановил Калганова. Наконец юношу отпустили, и он удалился
с нескрываемым негодованием.
Допросили и поляков. Они в своей комнатке хоть и легли было спать, но во
всю ночь не заснули, а с прибытием властей поскорей оделись и прибрались,
сами понимая, что их непременно потребуют. Явились они с достоинством, хотя
и не без некоторого страху. Главный, то-есть маленький пан, оказался
чиновником двенадцатого класса в отставке, служил в Сибири ветеринаром, по
фамилии же был пан Муссялович. Пан же Врублевский оказался
вольнопрактикующим дантистом, по-русски зубным врачом. Оба они, как вошли в
комнату, так тотчас же, несмотря на вопросы Николая Парфеновича, стали
обращаться с ответами к стоявшему в стороне Михаилу Макаровичу, принимая
его, по неведению, за главный чин и начальствующее здесь лицо и называя его
с каждым словом: "пане пулковнику". И только после нескольких разов и
наставления самого Михаила Макаровича догадались, что надобно обращаться с
ответами лишь к Николаю Парфеновичу. Оказалось, что по-русски они умели
даже весьма и весьма правильно говорить, кроме разве выговора иных слов. Об
отношениях своих к Грушеньке, прежних и теперешних, пан Муссялович стал
было заявлять горячо и гордо, так что Митя сразу вышел из себя и закричал,
что не позволит "подлецу" при себе так говор