ня валялись, а тут эти полторы тысячи, я взял и зашил...
Кажется, именно в эти тряпки зашил. Старая коленкоровая дрянь, тысячу раз
мытая.
-- И вы это твердо уже помните?
-- Не знаю, твердо ли. Кажется, в чепчик. Ну да наплевать!
-- В таком случае ваша хозяйка могла бы по крайней мере припомнить, что у
нее пропала эта вещь?
-- Вовсе нет, она и не хватилась. Старая тряпка, говорю вам, старая тряпка,
гроша не ст[OACUTE]ит.
-- А иголку откуда взяли, нитки?
-- Я прекращаю, больше не хочу. Довольно! -- рассердился наконец Митя.
-- И странно опять-таки, что вы так совсем уж забыли, в каком именно месте
бросили на площади эту... ладонку.
-- Да велите завтра площадь выместь, может найдете, -- усмехнулся Митя. --
Довольно, господа, довольно, -- измученным голосом порешил он. -- Вижу
ясно: вы мне не поверили! Ни в чем и ни на грош! Вина моя, а не ваша, не
надо было соваться. Зачем, зачем я омерзил себя признанием в тайне моей! А
вам это смех, я по глазам вашим вижу. Это вы меня, прокурор, довели! Пойте
себе гимн, если можете... Будьте вы прокляты, истязатели!
Он склонился головой и закрыл лицо руками. Прокурор и следователь молчали.
Чрез минуту он поднял голову и как-то без мысли поглядел на них. Лицо его
выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо
замолк, сидел и как будто себя не помнил. Между тем надо было оканчивать
дело: следовало неотложно перейти к допросу свидетелей. Было уже часов
восемь утра. Свечи давно уже как потушили. Михаил Макарович и Калганов, всђ
время допроса входившие и уходившие из комнаты, на этот раз оба опять
вышли. Прокурор и следователь имели тоже чрезвычайно усталый вид. Наставшее
утро было ненастное, всђ небо затянулось облаками и дождь лил как из ведра.
Митя без мысли смотрел на окна.
-- А можно мне в окно поглядеть? -- спросил он вдруг Николая Парфеновича.
-- О, сколько вам угодно, -- ответил тот.
Митя встал и подошел к окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла
окошек. Виднелась прямо под окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой
мгле, черные, бедные, неприглядные ряды изб, еще более, казалось,
почерневших и победневших от дождя. Митя вспомнил про "Феба златокудрого" и
как он хотел застрелиться с первым лучем его: "пожалуй, в такое утро было
бы и лучше", усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к
"истязателям":
-- Господа! -- воскликнул он, -- я ведь вижу, что я пропал. Но она? Скажите
мне про нее, умоляю вас, неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна,
ведь она вчера кричала не в уме, что "во всђм виновата". Она ни в чем, ни в
чем не виновата! Я всю ночь скорбел, с вами сидя... Нельзя ли, не можете ли
мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?
-- Решительно успокойтесь на этот счет, Дмитрий Федорович, -- тотчас же и с
видимою поспешностью ответил прокурор, -- мы не имеем пока никаких
значительных мотивов хоть в чем-нибудь обеспокоить особу, которою вы так
интересуетесь. В дальнейшем ходе дела, надеюсь, окажется тоже... Напротив,
сделаем в этом смысле всђ, что только можно с нашей стороны. Будьте
совершенно спокойны.
-- Господа, благодарю вас, я ведь так и знал, что вы всђ-таки же честные и
справедливые люди, несмотря ни на что. Вы сняли бремя с души... Ну, что же
мы теперь будем делать? Я готов.
-- Да вот-с, поспешить бы надо. Нужно неотложно перейти к допросу
свидетелей. Всђ это должно произойти непременно в вашем присутствии, а
потому...
-- А не выпить ли сп
Кажется, именно в эти тряпки зашил. Старая коленкоровая дрянь, тысячу раз
мытая.
-- И вы это твердо уже помните?
-- Не знаю, твердо ли. Кажется, в чепчик. Ну да наплевать!
-- В таком случае ваша хозяйка могла бы по крайней мере припомнить, что у
нее пропала эта вещь?
-- Вовсе нет, она и не хватилась. Старая тряпка, говорю вам, старая тряпка,
гроша не ст[OACUTE]ит.
-- А иголку откуда взяли, нитки?
-- Я прекращаю, больше не хочу. Довольно! -- рассердился наконец Митя.
-- И странно опять-таки, что вы так совсем уж забыли, в каком именно месте
бросили на площади эту... ладонку.
-- Да велите завтра площадь выместь, может найдете, -- усмехнулся Митя. --
Довольно, господа, довольно, -- измученным голосом порешил он. -- Вижу
ясно: вы мне не поверили! Ни в чем и ни на грош! Вина моя, а не ваша, не
надо было соваться. Зачем, зачем я омерзил себя признанием в тайне моей! А
вам это смех, я по глазам вашим вижу. Это вы меня, прокурор, довели! Пойте
себе гимн, если можете... Будьте вы прокляты, истязатели!
Он склонился головой и закрыл лицо руками. Прокурор и следователь молчали.
Чрез минуту он поднял голову и как-то без мысли поглядел на них. Лицо его
выражало уже совершившееся, уже безвозвратное отчаяние, и он как-то тихо
замолк, сидел и как будто себя не помнил. Между тем надо было оканчивать
дело: следовало неотложно перейти к допросу свидетелей. Было уже часов
восемь утра. Свечи давно уже как потушили. Михаил Макарович и Калганов, всђ
время допроса входившие и уходившие из комнаты, на этот раз оба опять
вышли. Прокурор и следователь имели тоже чрезвычайно усталый вид. Наставшее
утро было ненастное, всђ небо затянулось облаками и дождь лил как из ведра.
Митя без мысли смотрел на окна.
-- А можно мне в окно поглядеть? -- спросил он вдруг Николая Парфеновича.
-- О, сколько вам угодно, -- ответил тот.
Митя встал и подошел к окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла
окошек. Виднелась прямо под окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой
мгле, черные, бедные, неприглядные ряды изб, еще более, казалось,
почерневших и победневших от дождя. Митя вспомнил про "Феба златокудрого" и
как он хотел застрелиться с первым лучем его: "пожалуй, в такое утро было
бы и лучше", усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к
"истязателям":
-- Господа! -- воскликнул он, -- я ведь вижу, что я пропал. Но она? Скажите
мне про нее, умоляю вас, неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна,
ведь она вчера кричала не в уме, что "во всђм виновата". Она ни в чем, ни в
чем не виновата! Я всю ночь скорбел, с вами сидя... Нельзя ли, не можете ли
мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?
-- Решительно успокойтесь на этот счет, Дмитрий Федорович, -- тотчас же и с
видимою поспешностью ответил прокурор, -- мы не имеем пока никаких
значительных мотивов хоть в чем-нибудь обеспокоить особу, которою вы так
интересуетесь. В дальнейшем ходе дела, надеюсь, окажется тоже... Напротив,
сделаем в этом смысле всђ, что только можно с нашей стороны. Будьте
совершенно спокойны.
-- Господа, благодарю вас, я ведь так и знал, что вы всђ-таки же честные и
справедливые люди, несмотря ни на что. Вы сняли бремя с души... Ну, что же
мы теперь будем делать? Я готов.
-- Да вот-с, поспешить бы надо. Нужно неотложно перейти к допросу
свидетелей. Всђ это должно произойти непременно в вашем присутствии, а
потому...
-- А не выпить ли сп