ведь ее тогда не знал и не понимал, я думал, что ей денег надо и что нищеты
моей она мне не простит. И вот я ехидно отсчитываю половину от трех тысяч и
зашиваю иглой хладнокровно, зашиваю с расчетом, еще до пьянства зашиваю, а
потом, как уж зашил, на остальную половину еду пьянствовать! Нет-с, это
подлость! поняли теперь?
Прокурор громко рассмеялся, следователь тоже.
-- По-моему, даже благоразумно и нравственно, что удержались и не все
прокутили, -- прохихикал Николай Парфенович, -- потому что чт[OACUTE] же
тут такого-с?
-- Да то что украл, вот чт[OACUTE]! О боже, вы меня ужасаете непониманием!
Всђ время, пока я носил эти полторы тысячи, зашитые на груди, я каждый день
и каждый час говорил себе: "ты вор, ты вор!" Да я оттого и свирепствовал в
этот месяц, оттого и дрался в трактире, оттого и отца избил, что чувствовал
себя вором! Я даже Алеше, брату моему, не решился и не посмел открыть про
эти полторы тысячи: до того чувствовал, что подлец и мазурик! Но знайте,
что пока я носил, я в то же время каждый день и каждый час мой говорил
себе: "Нет, Дмитрий Федорович, ты может быть еще и не вор". Почему? А
именно потому, что ты можешь завтра пойти и отдать эти полторы тысячи Кате.
И вот вчера только я решился сорвать мою ладонку с шеи, идя от Фени к
Перхотину, а до той минуты не решался, и только что сорвал, в ту же минуту
стал уже окончательный и бесспорный вор, вор и бесчестный человек на всю
жизнь. Почему? Потому что вместе с ладонкой и мечту мою пойти к Кате и
сказать: "я подлец, а не вор" разорвал! Понимаете теперь, понимаете!
-- Почему же вы именно вчера вечером на это решились? -- прервал было
Николай Парфенович.
-- Почему? Смешно спрашивать: потому что осудил себя на смерть, в пять
часов утра, здесь на рассвете: "Ведь всђ равно, подумал, умирать подлецом
или благородным!" Так вот нет же, не всђ равно оказалось! Верите ли,
господа, не то, не то меня мучило больше всего в эту ночь, что я
старика-слугу убил, и что грозила Сибирь, и еще когда? когда увенчалась
любовь моя и небо открылось мне снова! О, это мучило, но не так; всђ же не
так, как это проклятое сознание, что я сорвал наконец с груди эти проклятые
деньги и их растратил, а стало быть теперь уже вор окончательный! О,
господа, повторяю вам с кровью сердца: много я узнал в эту ночь! Узнал я,
что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно...
Нет, господа, умирать надо честно!..
Митя был бледен. Лицо его имело изможденный и измученный вид, несмотря на
то, что он был до крайности разгорячен.
-- Я начинаю вас понимать, Дмитрий Федорович, -- мягко и даже как бы
сострадательно протянул прокурор, -- но всђ это, воля ваша, по-моему лишь
нервы... болезненные нервы ваши, вот что-с. И почему бы, например, вам,
чтоб избавить себя от стольких мук, почти целого месяца, не пойти и не
отдать эти полторы тысячи той особе, которая вам их доверила, и, уже
объяснившись с нею, почему бы вам, в виду вашего тогдашнего положения,
столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь
естественно представляющуюся уму, то есть после благородного признания ей в
ваших ошибках, почему бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши
расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце своем и видя ваше
расстройство, уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ,
или наконец хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали купцу
Самсонову и госпоже Хохлаковой? Ведь считаете же вы даже д