ько что полюбил другую, ее, теперешнюю, вон она у вас теперь там внизу
сидит. Грушеньку... я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два
дня половину этих проклятых трех тысяч, т. е. полторы тысячи, а другую
половину удержал на себе. Ну вот, эти полторы тысячи, которые я удержал, я
и носил с собой на шее, вместо ладонки, а вчера распечатал и прокутил.
Сдача в восемьсот рублей у вас теперь в руках, Николай Парфенович, это
сдача со вчерашних полутора тысяч.
-- Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда здесь месяц назад три
тысячи, а не полторы, все это знают?
-- Кто ж это знает? Кто считал? Кому я давал считать?
-- Помилуйте, да вы сами говорили всем, что прокутили тогда ровно три
тысячи.
-- Правда, говорил, всему городу говорил, и весь город говорил, и все так
считали, и здесь, в Мокром так же все считали, что три тысячи. Только
всђ-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие полторы зашил в
ладонку; вот как дело былo, господа, вот откуда эти вчерашние деньги...
-- Это почти чудесно... -- пролепетал Николай Парфенович.
-- Позвольте спросить, -- проговорил наконец прокурор, -- не объявляли ли
вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде... то есть, что полторы
эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?
-- Никому не говорил.
-- Это странно. Неужели так-таки совсем никому?
-- Совсем никому. Никому и никому.
-- Но почему же такое умолчание? Что побудило вас сделать из этого такой
секрет? Я объяснюсь точнее: вы объявили нам наконец вашу тайну, по словам
вашим столь "позорную", хотя в сущности -- то есть конечно лишь
относительно говоря -- этот поступок, то есть именно присвоение чужих трех
тысяч рублей, и без сомнения, лишь временное -- поступок этот, на мой
взгляд по крайней мере, есть лишь в высшей степени поступок легкомысленный,
но не столь позорный, принимая кроме того во внимание и ваш характер... Ну,
положим, даже и зазорный в высшей степени поступок, я согласен, но
зазорный, всђ же не позорный... То есть, я веду собственно к тому, что про
растраченные вами эти три тысячи от госпожи Верховцевой уже многие
догадывались в этот месяц и без вашего признания, я слышал эту легенду
сам... Михаил Макарович например тоже слышал. Так что наконец это почти уже
не легенда, а сплетня всего города. К тому же есть следы, что и вы сами,
если не ошибаюсь, кому-то признавались в этом, то есть именно, что деньги
эти от госпожи Верховцевой... А потому и удивляет меня слишком, что вы
придавали до сих пор, то есть до самой настоящей минуты, такую необычайную
тайну этим отложенным по вашим словам полутора тысячам, сопрягая с вашею
тайной этою какой-то даже ужас... Невероятно, чтобы подобная тайна могла
ст[OACUTE]ить вам стольких мучений к признанию... потому что вы кричали
сейчас даже, что лучше на каторгу, чем признаться...
Прокурор замолк. Он разгорячился. Он не скрывал своей досады, почти злобы,
и выложил всђ накопившееся, даже не заботясь о красоте слога, то есть
бессвязно и почти сбивчиво.
-- Не в полутора тысячах заключался позор, а в том, что эти полторы тысячи
я отделил от тех трех тысяч, -- твердо произнес Митя.
-- Но что же, -- раздражительно усмехнулся прокурор, -- что именно в том
позорного, что уже от взятых зазорно, или, если сами желаете, то и позорно,
трех тысяч вы отделили половину по своему усмотрению? Важнее то, что вы три
тысячи присвоили, а не то, как с ними распорядились. Кстати, почему вы
именно так распорядились, то есть
сидит. Грушеньку... я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два
дня половину этих проклятых трех тысяч, т. е. полторы тысячи, а другую
половину удержал на себе. Ну вот, эти полторы тысячи, которые я удержал, я
и носил с собой на шее, вместо ладонки, а вчера распечатал и прокутил.
Сдача в восемьсот рублей у вас теперь в руках, Николай Парфенович, это
сдача со вчерашних полутора тысяч.
-- Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда здесь месяц назад три
тысячи, а не полторы, все это знают?
-- Кто ж это знает? Кто считал? Кому я давал считать?
-- Помилуйте, да вы сами говорили всем, что прокутили тогда ровно три
тысячи.
-- Правда, говорил, всему городу говорил, и весь город говорил, и все так
считали, и здесь, в Мокром так же все считали, что три тысячи. Только
всђ-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие полторы зашил в
ладонку; вот как дело былo, господа, вот откуда эти вчерашние деньги...
-- Это почти чудесно... -- пролепетал Николай Парфенович.
-- Позвольте спросить, -- проговорил наконец прокурор, -- не объявляли ли
вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде... то есть, что полторы
эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?
-- Никому не говорил.
-- Это странно. Неужели так-таки совсем никому?
-- Совсем никому. Никому и никому.
-- Но почему же такое умолчание? Что побудило вас сделать из этого такой
секрет? Я объяснюсь точнее: вы объявили нам наконец вашу тайну, по словам
вашим столь "позорную", хотя в сущности -- то есть конечно лишь
относительно говоря -- этот поступок, то есть именно присвоение чужих трех
тысяч рублей, и без сомнения, лишь временное -- поступок этот, на мой
взгляд по крайней мере, есть лишь в высшей степени поступок легкомысленный,
но не столь позорный, принимая кроме того во внимание и ваш характер... Ну,
положим, даже и зазорный в высшей степени поступок, я согласен, но
зазорный, всђ же не позорный... То есть, я веду собственно к тому, что про
растраченные вами эти три тысячи от госпожи Верховцевой уже многие
догадывались в этот месяц и без вашего признания, я слышал эту легенду
сам... Михаил Макарович например тоже слышал. Так что наконец это почти уже
не легенда, а сплетня всего города. К тому же есть следы, что и вы сами,
если не ошибаюсь, кому-то признавались в этом, то есть именно, что деньги
эти от госпожи Верховцевой... А потому и удивляет меня слишком, что вы
придавали до сих пор, то есть до самой настоящей минуты, такую необычайную
тайну этим отложенным по вашим словам полутора тысячам, сопрягая с вашею
тайной этою какой-то даже ужас... Невероятно, чтобы подобная тайна могла
ст[OACUTE]ить вам стольких мучений к признанию... потому что вы кричали
сейчас даже, что лучше на каторгу, чем признаться...
Прокурор замолк. Он разгорячился. Он не скрывал своей досады, почти злобы,
и выложил всђ накопившееся, даже не заботясь о красоте слога, то есть
бессвязно и почти сбивчиво.
-- Не в полутора тысячах заключался позор, а в том, что эти полторы тысячи
я отделил от тех трех тысяч, -- твердо произнес Митя.
-- Но что же, -- раздражительно усмехнулся прокурор, -- что именно в том
позорного, что уже от взятых зазорно, или, если сами желаете, то и позорно,
трех тысяч вы отделили половину по своему усмотрению? Важнее то, что вы три
тысячи присвоили, а не то, как с ними распорядились. Кстати, почему вы
именно так распорядились, то есть