го твердое. Он не
колеблется. Он стоит на нем. Мы несколько раз его переспрашивали.
-- Именно, я несколько раз переспрашивал! -- с жаром подтвердил и Николай
Парфенович.
-- Неправда, неправда! Это или клевета на меня, или галюцинация
сумасшедшего, -- продолжал кричать Митя: -- просто-за-просто в бреду, в
крови, от раны, ему померещилось, когда очнулся... Вот он и бредит.
-- Да-с, но ведь заметил он отпертую дверь не когда очнулся от раны, а еще
прежде того, когда только он входил в сад из флигеля.
-- Да неправда же, неправда, это не может быть! Это он со злобы на меня
клевещет... Он не мог видеть... Я не выбегал из двери, -- задыхался Митя.
Прокурор повернулся к Николаю Парфеновичу и внушительно проговорил ему:
-- Предъявите.
-- Знаком вам этот предмет? -- выложил вдруг Николай Парфенович на стол
большой, из толстой бумаги, канцелярского размера конверт, на котором
виднелись еще три сохранившиеся печати. Самый же конверт был пуст и с
одного бока разорван. Митя выпучил на него глаза.
-- Это... это отцовский стало быть конверт, -- пробормотал он, -- тот
самый, в котором лежали эти три тысячи... и, если надпись, позвольте:
"Цыпленочку"... вот: три тысячи, -- вскричал он, -- три тысячи, видите?
-- Как же-с, видим, но мы денег уже в нем не нашли, он был пустой и валялся
на полу, у кровати, за ширмами. Несколько секунд Митя стоял как
ошеломленный.
-- Господа, это Смердяков! -- закричал он вдруг изо всей силы, -- это он
убил, он ограбил! Только он один и знал, где спрятан у старика конверт...
Это он -- теперь ясно!
-- Но ведь и вы же знали про конверт и о том, что он лежит под подушкой.
-- Никогда не знал: я и не видел никогда его вовсе, в первый раз теперь
вижу, а прежде только от Смердякова слышал... Он один знал, где у старика
спрятано, а я не знал... -- совсем задыхался Митя.
-- И однако ж вы сами показали нам давеча, что конверт лежал у покойного
родителя под подушкой. Вы именно сказали, что под подушкой, стало быть
знали же, где лежал.
-- Мы так и записали! -- подтвердил Николай Парфенович.
-- Вздор, нелепость! Я совсем не знал, что под подушкой. Да может быть
вовсе и не под подушкой... Я наобум сказал, что под подушкой... Чт[OACUTE]
Смердяков говорит? Вы его спрашивали, где лежал? Чт[OACUTE] Смердяков
говорит? Это главное... А я нарочно налгал на себя... Я вам соврал не
думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь... Ну знаете, сорвется с языка
и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков и никто больше!..
Он и мне не открыл, где лежит! Но это он, это он; это несомненно он убил,
это мне теперь ясно как свет, -- восклицал всђ более и более в исступлении
Митя, бессвязно повторяясь, горячась и ожесточаясь. -- Поймите вы это и
арестуйте его скорее, скорей... Он именно убил, когда я убежал и когда
Григорий лежал без чувств, это теперь ясно... Он подал знаки, и отец ему
отпер... Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы
никому не отпер...
-- Но опять вы забываете то обстоятельство, -- всђ так же сдержанно, но как
бы уже торжествуя, заметил прокурор, -- что знаков и подавать было не надо,
если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в
саду...
-- Дверь, дверь, -- бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он в
бессилии опустился опять на стул. Все замолчали.
-- Да, дверь!.. Это фантом! Бог против меня! -- воскликнул он, совсем уже
без мысли глядя пред собою.
-- Вот видите, -- важно проговорил
колеблется. Он стоит на нем. Мы несколько раз его переспрашивали.
-- Именно, я несколько раз переспрашивал! -- с жаром подтвердил и Николай
Парфенович.
-- Неправда, неправда! Это или клевета на меня, или галюцинация
сумасшедшего, -- продолжал кричать Митя: -- просто-за-просто в бреду, в
крови, от раны, ему померещилось, когда очнулся... Вот он и бредит.
-- Да-с, но ведь заметил он отпертую дверь не когда очнулся от раны, а еще
прежде того, когда только он входил в сад из флигеля.
-- Да неправда же, неправда, это не может быть! Это он со злобы на меня
клевещет... Он не мог видеть... Я не выбегал из двери, -- задыхался Митя.
Прокурор повернулся к Николаю Парфеновичу и внушительно проговорил ему:
-- Предъявите.
-- Знаком вам этот предмет? -- выложил вдруг Николай Парфенович на стол
большой, из толстой бумаги, канцелярского размера конверт, на котором
виднелись еще три сохранившиеся печати. Самый же конверт был пуст и с
одного бока разорван. Митя выпучил на него глаза.
-- Это... это отцовский стало быть конверт, -- пробормотал он, -- тот
самый, в котором лежали эти три тысячи... и, если надпись, позвольте:
"Цыпленочку"... вот: три тысячи, -- вскричал он, -- три тысячи, видите?
-- Как же-с, видим, но мы денег уже в нем не нашли, он был пустой и валялся
на полу, у кровати, за ширмами. Несколько секунд Митя стоял как
ошеломленный.
-- Господа, это Смердяков! -- закричал он вдруг изо всей силы, -- это он
убил, он ограбил! Только он один и знал, где спрятан у старика конверт...
Это он -- теперь ясно!
-- Но ведь и вы же знали про конверт и о том, что он лежит под подушкой.
-- Никогда не знал: я и не видел никогда его вовсе, в первый раз теперь
вижу, а прежде только от Смердякова слышал... Он один знал, где у старика
спрятано, а я не знал... -- совсем задыхался Митя.
-- И однако ж вы сами показали нам давеча, что конверт лежал у покойного
родителя под подушкой. Вы именно сказали, что под подушкой, стало быть
знали же, где лежал.
-- Мы так и записали! -- подтвердил Николай Парфенович.
-- Вздор, нелепость! Я совсем не знал, что под подушкой. Да может быть
вовсе и не под подушкой... Я наобум сказал, что под подушкой... Чт[OACUTE]
Смердяков говорит? Вы его спрашивали, где лежал? Чт[OACUTE] Смердяков
говорит? Это главное... А я нарочно налгал на себя... Я вам соврал не
думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь... Ну знаете, сорвется с языка
и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков и никто больше!..
Он и мне не открыл, где лежит! Но это он, это он; это несомненно он убил,
это мне теперь ясно как свет, -- восклицал всђ более и более в исступлении
Митя, бессвязно повторяясь, горячась и ожесточаясь. -- Поймите вы это и
арестуйте его скорее, скорей... Он именно убил, когда я убежал и когда
Григорий лежал без чувств, это теперь ясно... Он подал знаки, и отец ему
отпер... Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы
никому не отпер...
-- Но опять вы забываете то обстоятельство, -- всђ так же сдержанно, но как
бы уже торжествуя, заметил прокурор, -- что знаков и подавать было не надо,
если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в
саду...
-- Дверь, дверь, -- бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он в
бессилии опустился опять на стул. Все замолчали.
-- Да, дверь!.. Это фантом! Бог против меня! -- воскликнул он, совсем уже
без мысли глядя пред собою.
-- Вот видите, -- важно проговорил